A.R.E. 2018-06-12



ПРОЛОГ

О хоббитах



Эта книга в значительной мере касается хоббитов; на страницах ее читатель узнает много о них самих, и кое-что — об истории. Узнать о хоббитах больше можно в выдержках из Алой книги Западного края; они уже печаталось под заглавием «Хоббит». «Хоббит» включает начальные главы Алой книги, которую написал Бильбо Торбинс (первый хоббит что прославился на весь свет), и которую сам Бильбо назвал «Туда-и-Обратно» (так как в главах этих повествуется о его странствии на Восток и назад, приключение позже вовлекшее хоббитов в великие действа Эпохи о которых здесь говорится).

Немало кто, однако, захочет узнать об этом замечательном народце больше, и с самых начал (ведь у кого-то первой книги может не быть). Для таких читателей здесь собрано кое-что самое важное из Веденья хоббитов; здесь же вкратце припоминается и приключение Бильбо.



Хоббиты — неприметный, но очень древний народ, когда-то более многочисленный чем сегодня. Они любят мир, покой, добрую пашню; милее всего им деревенская сторона, хорошо обустроенная и возделанная. Они не любят и не принимают устройств сложнее кузнечных мехов, водяных мельниц, и прялок (и никогда не любили и не принимали), хотя умело обращаются с инструментом. Даже в древние времена они, как правило, сторонились громадин (так они нас называют), да и теперь в смятении избегают, и найти их становится трудно. Они остры на ухо и на глаз, и, хотя склонны к полноте и не торопятся без нужды, все же ловки и проворны. С самых начал они обладали искусством исчезать быстренько и тихонько, когда громадины, встреч с которыми они избегают, ломятся и натыкаются на что ни попало. И это искусство развилось у них до такой степени, что людям стало казаться волшебным. Но хоббиты, понятно, никакому волшебству никогда не учились, и неуловимость эта — лишь плод мастерства, которое, переходя по наследству и благодаря тренировке, а также близкой дружбе с землей, стало таким, что народы крупнее и неуклюжее его повторить не могли.

Хоббиты — народ маленький, ниже гномов, не такие приземистые и коренастые, даже когда не так уж малы сами собой. Роста бывают разного, по-нашему от двух до четырех футов. Сейчас они редко дотягивают и до трех; говорят — выродились, а в старину были выше. Согласно Алой книге, Бандобрас Тук (Бычий рык), сын Айзенгрима Второго, имел четыре фута пять дюймов роста, и мог ездить на лошади. Превзошли его только двое известных героев старого времени, но с этими любопытными обстоятельствами наша книга собственно имеет дело.

Хоббиты из Хоббитании, о которых речь в этой истории, во дни мира и процветания жили весело и отрадно. Одевались в яркое (особенно любили желтое и зеленое); обувь носили редко — потому что ступни у них были с крепкими кожаными подошвами, а ноги — покрыты густым вьющимся волосом, почти таким же как волосы на голове, обычно темно-русые. (Так что единственным ремеслом за которое у них мало кто брался было сапожное; зато они имели длинные ловкие пальцы, и умели делать много полезных прелестных вещиц.) Как правило, лица у них были скорее добродушные чем красивые — широкие, ясноглазые, краснощекие; рты были готовы есть, пить, и смеяться. И они смеялись, и пили, и ели, часто и с аппетитом; любили простые шутки (по всякому поводу), а ели в день по шесть раз (лишь бы имелось). Были гостеприимны, обожали ходить по гостям, и обожали подарки — которые с легкостью раздавали и с радостью принимали.

Очевидно, что хоббиты — наши сородичи (даром что мы с ними впоследствии разошлись); куда ближе эльфов, и даже гномов. На людских языках (по-своему перекроенных) они говорили издавна, любили и не любили почти то же самое что и люди. Но в чем именно это родство состоит — установить уже не удастся. Корнями хоббиты уходят далеко в Минувшие дни, про которые теперь никто не помнит. Записи о тех канувших временах сохранились только у эльфов, но эльфы сберегают предание только об истории собственной, почти не делая исключений — люди там появляются редко, а про хоббитов не упоминается совершенно. Хотя ясно, что хоббиты, на самом деле, тихонько жили себе в Средиземье многие долгие годы, прежде чем о них узнали другие. В мире, все же, полно всяких странных созданий, и числа таким нет, — и этот народец вроде бы ничего не значил. Но вот во дни Бильбо и его наследника Фродо хоббиты стали вдруг, сами того не желая, важны и известны, и всколыхнули советы Великих и Мудрых.



Те времена, Третья эпоха Средиземья, теперь давно миновали, очертания земель изменились; но хоббиты, без сомнения, и тогда жили там где живут до сих пор — на северо-западе Старого света, к востоку от Моря. Откуда они появились — во времена Бильбо уже никто не знал. Любовь к учениям (кроме как к родословию) хоббитам в общем была не свойственна, но в самых старых семействах кое-кто все-таки еще изучал книги, и даже собирал сведения о былом и о дальних краях — от эльфов, людей, и гномов. Собственные летописи у хоббитов начинаются только после заселения Хоббитании, а самые древние их предания вряд ли заглянут дальше Дней странствий. По этим преданиям, а также по особенным хоббитским обычаям и словечкам, тем не менее, ясно — они, подобно многим другим народам, в далеком прошлом переселились на запад. В самых древних сказаниях еще мелькают те времена когда они обитали в долинах в верховье Андуина, от окраин Зеленого леса до Мглистых гор. Почему они пустились позже в опасный и трудный путь через горы в Эриадор — теперь уже не понятно. Сами они объясняют, что развелось много людей, и что на Лес пала тень; его объял мрак, и его даже стали по-новому называть — Мерклый.

Еще до того как перейти через горы, хоббиты уже разделились на три немного отличающиеся породы: шёрстлапы, сбитни, и бледнокожи. Шерстлапы были смуглее и мельче, бороды и башмаков не носили, руки и ноги имели ловкие и проворные, а жить предпочитали в горах и на склонах холмов. Сбитни были крепче и коренастей, руки и ноги — крупнее; им больше нравились речные берега и равнины. Бледнокожи имели светлую кожу и волосы, были выше и стройней остальных; они любили деревья и лес.

Шерстлапы в древние времена водили немало дел с гномами, и долго жили в предгорьях. На запад двинулись рано, и разбрелись по Эриадору до самой Заверти, пока остальные продолжали жить в Глухомани. Шерстлапы были самые обычные, самые «правильные», и их было намного больше всех остальных. Они больше прочих предпочитали оседлую жизнь, и дольше всех сохранили обыкновение предков жить в норах и подземных ходах.

Сбитни долго прожили у берегов Андуина, Великой реки, и людей сторонились меньше. На запад они ушли после шерстлапов, и по реке Гремучей спустились на юг. Там, между Тарбадом и границами Дунланда, многие сбитни прожили очень долго, а затем снова подались на север.

Бледнокожи — ветвь северная, и самая немногочисленная. Они больше всех остальных дружили с эльфами, и лучше разбирались в языках и песнях, чем в ремесле, а пахоте предпочитали охоту. Они перешли через горы севернее Раздола, и спустились по реке Сизый ключ. В Эриадоре вскоре смешались с другими хоббитами, которые явились раньше, но — потому что были храбрей и рисковей — часто получалось, что они становились вожаками и атаманами у шерстлапов и у сбитней. В больших семействах (таких как Туки и Правители Зайкови) крепкую их породу можно было подметить даже в дни Бильбо.

На западе Эриадора, между Мглистым хребтом и горами Лунь, хоббитам встретились и люди, и эльфы. В те времена там еще обитали потомки дунаданов — королей явившихся из-за Моря, — но их становилось все меньше, и земли их Северного королевства обращались в пустыню. Ме́ста пришельцам хватало, и вскоре хоббиты стали селиться там, и устраивать свой порядок. Ко времени Бильбо от первых хоббитских поселений большей частью ничего не осталось, и они были забыты. Но одно из самых главных существует до наших дней (хотя стало меньше) — в Пригорье и окрестном лесу Четбор, милях в сорока к востоку от Хоббитании.

Должно быть именно в ту древнюю пору хоббиты выучили свои первые буквы, и стали писать в подражание дунаданам (которые, в свою очередь, намного раньше переняли это искусство у эльфов). В это же время они забыли все свои прежние языки, и с тех пор говорили на Всеобщем наречии (оно называлось вестрон), которое было в ходу повсюду от Арнора и до Гондора, и по всему берегу Моря — от Белфаласа и до Луни. Но хоббиты, все-таки, сохранили кое-какие собственные слова, так же как свои названия месяцев, дней недели, и огромный запас имен.

Примерно в то время легенды у хоббитов впервые становятся историей со счетом лет. Шел тысяча шестьсот первый год Третьей эпохи, когда братья-бледнокожи Марчо и Бланко ушли из Пригорья, и, получив позволение у короля в Форносте, пересекли бурую реку Барандуин во главе целого полчища хоббитов. Они прошли по Мосту каменных арок, который был возведен во дни власти Северного королевства, и расселились по всему заречью, до самых Дальних нагорий. Все что от них требовалось — содержать в исправности Большой мост, другие мосты и дороги, пособлять королевским послам, и признавать владычество короля.

Отсюда берет начало Летоисчисление Хоббитании, ибо год в который хоббиты перешли Брендивин (как переиначили они название) стал для них Годом первым, и все последующие события исчисляются уже от него. Западные хоббиты сразу же влюбились в свою новую землю; оставшись здесь, они вскоре вновь сошли со страниц сказаний людей и эльфов. И хотя все еще был король, а они считались его подданными, на самом деле у них правили собственные вожаки, а в чужие дела они не совались вообще. На последнюю битву у Форноста, с ангмарским царем-колдуном, они (как сами то утверждают) посылали сколько-то лучников в поддержу своему королю, но в хрониках у людей этого нет. В этой войне Северное королевство сгинуло; хоббиты окончательно закрепили за собой землю где расселились, и из собственных вожаков выбрали себе Хоббитана, как бы наместника ушедшего короля. Тысячу лет войны обходили их стороной, и после Черной чумы (37 Л.Х.) они процветали и множились — до тех пор пока не случилось Долгой зимы и голода, который за нею пришел. Тогда погибли многие тысячи. Но Дни нужды (1158—1160 Л.Х.) ко времени нашей повести канули в прошлое, и хоббиты снова привыкли к достатку. Край у них был богатый и щедрый, и пусть достался им долго заброшен, в прежние до этого дни возделывался на славу — когда-то король имел там много угодий, нив, виноградников, и лесов.

На сорок лиг простирался он от Дальних нагорий до Брендивина, и на пятьдесят — от северных топей до южных болот. Хоббиты стали называть его Хоббитанией — как землю которой управлял Хоббитан, и где было хорошо устроенное хозяйство. В этом славном уголке они занимались собственными делами, и обращали на окружающий мир, в котором происходили мрачные вещи, все меньше и меньше внимания. Так они стали считать, что покой и довольство — в Средиземье правило жизни, и право каждого здравомыслящего народа. Они забыли — или просто также не обращали внимания, — то немногое что им было известно о Стражах, и о деяниях тех кто обеспечил в Хоббитании долгий мир. Хоббитов, на самом деле, разумеется защищали — только они перестали вспоминать об этом.

Воинственны они не были никогда, и никогда между собой не сражались. В былые дни им, конечно, воевать приходилось, чтобы в суровом мире постоять за себя, но во времена Бильбо все это уже кануло в вечность. О самом последнем сражении (из тех что случились до начала нашей истории), и вообще единственном произошедшем в хоббитанских границах, уже никто не припомнит. Оно случилось в Зеленополье в 1147 Л.Х. — в нем Бандобрас Тук наголову разгромил вторгшихся орков. Погода и та стала мягче, и волки, жестокой белой зимой однажды пришедшие с севера, остались жить только в сказках. Так что хотя в Хоббитании сохранялся запас какого-никакого оружия, содержалось оно в основном как трофей, развешивалось по стенам и над очагами, или собиралось в музее города Глубокопь. Назывался этот музей Му́сомный дом, потому что все что девать было некуда, а выбросить — жалко, называлось у хоббитов му́сом. Жилища у них имели обыкновение изрядно заполоняться мусомом; а множество подарков которые переходили из рук в руки имели такое же свойство.

Тем не менее, невзирая на праздность и мир, этот народец остался необычайно крепок. Запугать или убить (если до этого доходило) хоббита было трудно. Может быть они потому и любили так неустанно всякие блага, что могли обходиться без них когда припечет; а под ударами непогоды, врага, или горя держались на удивление стойко — на удивление тем кто не знал их как следует, и глядел не дальше животов и раскормленных физиономий. Хотя поссориться с хоббитом было трудно, хотя у них не было никакой охоты, где они убивали б зверье себе на потеху, — в непростую минуту хоббит найдет в себе бесстрашье и смелость, а если будет нужно, то разберется с оружием. Хоббиты хорошо стреляли из лука, потому что глаз имели острый и били без промаха. И владели не только луком и стрелами; если хоббит нагибался за камнем, нужно было спасаться, и это хорошо знал всякий зверь пробравшийся в хоббитское владение.

Хоббиты жили в земляных норах с самых начал (или так они думают), да и сейчас в таких жилищах им уютней всего, но с течением времени им пришлось перенять и другое жилье. Во времена Бильбо в Хоббитании по старинке жили только самые бедные и самые богатые хоббиты. Бедняки ютились в самых простых землянках, в сущих дырах, с одним только окном или вообще без него; зажиточные сооружали себе роскошные разновидности «простых старых нор». Но подходящего места для рытья таких широких и разветвленных ходов (смиа́лов, как их называли хоббиты) можно было найти не везде, так что в низовьях и на равнинах хоббиты, умножаясь в числе, приноровились строиться и наверху. Даже в холмистых местах и в самых старых селениях (таких как Норгорд и Укромье, или в главном городе Хоббитании Глубокопи, на Белом увале) выросло много домов из дерева, камня, и кирпича. Такие строения особенно любили мельники, кузнецы, канатчики, тележечники, мастеровые вообще; ведь даже когда хоббиты жили в норах, они с давних пор строили сараи и мастерские.

Говорят будто обычай строить амбары и фермы завели в Марях, на Брендивине. Тамошние хоббиты, жители Восточной чети, были крупные и большеногие, и в слякоть носили гномьи башмаки. Но они, как известно, происходили от сбитней, что было ясно по щетине, которую многие отращивали на подбородках. Ни у шерстлапов, ни у бледнокожей бороды не росло. На самом деле, в Мари и в Зайковь, которая была уже по другую сторону Брендивина, с востока, народ пришел в основном позже — с юга; они до сих пор имели собственные имена и чудны́е словечки, которых в Хоббитании больше не находилось.

Вполне вероятно, что строить хоббиты научились у дунаданов, как научились и многому другому. Но могли научиться прямиком у эльфов, которые сами учили людей в пору их молодости. Ведь даже эльфы Высокого рода тогда еще не покинули Средиземья, и жили в то время на западе, у Серых гаваней, и в прочих местах — откуда из Хоббитании можно было добраться. Три эльфийские башни незапамятных лет все еще можно было увидеть с Башенных гор, за западными болотами. Издалека сияли они в лунном свете, и самая высокая — дальше всех; она одиноко высилась на зеленом кургане. Как говорили хоббиты из Западной чети, с вершины той башни виделось Море, но, насколько известно, ни один хоббит на вершине той башни не побывал. Вообще редкие хоббиты видели Море, мало кто по нему плавал, и еще меньше возвратилось — чтобы рассказать об этом. Большинство даже к рекам и маленьким лодкам относились с великой опаской, и плавать умели немногие. Время в Хоббитании шло, с эльфами хоббиты общались все меньше, и стали их опасаться; тем кто с ними водился доверять перестали, и слово «море» обрело у хоббитов страх, и сделалось символом смерти, и они отвернулись прочь от западных гор.

У кого бы хоббиты строить ни научились, у людей или эльфов, — строили все равно по-своему. Башни у хоббитов были не в чести — дома строились обычно низкие, длинные, и с удобствами. Самые старые, конечно, строились как смиалы, крытые сухой травой, соломой или торфяником, с немного «дутыми» стенами. Но так было в Хоббитании только сначала; уже давно строились по-другому, вооружившись всякими приспособлениями, которым научились у гномов (или придумали сами). Главной же особенностью построек у хоббитов оставались круглые окна, и даже круглые двери.

Норы и дома в Хоббитании были обычно большие, и обитали там большие семейства. (Бильбо и Фродо Торбинсы составляли, как холостяки, исключение, так же как во многом другом — они, например, дружили с эльфами.) Иногда, подобно Тукам из Великих смиалов, или Брендизайкам из Брендин-Терема, многие поколения родственников жили вместе и мирно (сравнительно мирно) в дедовских норах-особняках. Хоббиты были народ семейственный, и к родству относились с великим тщанием. Они выводили длиннейшие, досконально просчитанные родословные древа с бесчисленными ветвями. Имея дело с хоббитами важно помнить кто кому есть родня, и какая родня; но поместить в этой книге родословные древа пусть только с важнейшими членами важнейших семейств, на время о котором эта история повествует, никак бы не получилось. Родословные древа в конце Алой книги Западного края — сами по себе маленькие книги, и всякому (кроме хоббита) они покажутся ужасно скучными. А хоббиты просто обожают такие вещи (будь в них только все верно); им надо чтобы в книгах было написано то что они знают и так, и изложено просто, ясно, и без разногласий. им надо чтобы в книгах было написано то что они знают и так, и изложено просто, ясно, и без разногласий.



О трубочном зелье



Издревле водилось за хоббитами еще кое-что о чем следует упомянуть, удивительная привычка, — они всасывали, или вдыхали через глиняные или деревянные трубки дым сгорающих листьев травы, которую называли трубочным зельем, или листом (возможно разновидностью Nicotiana). Великая тайна окутывает происхождение этого диковинного обычая, или «искусства», как хоббиты предпочитали его называть. Все что с древних времен по этому поводу удалось обнаружить свел воедино Мериадок Брендизайк (позднее — правитель Зайкови), а так как и он, и табак из Южной чети в нашей истории играют определенную роль, можно привести здесь выдержки из введения к его «Травнику Хоббитании».

«Это, — говорит он, — единственное искусство которое мы можем наверняка считать собственным изобретением. Когда хоббиты впервые стали курить — неизвестно; во всех легендах и семейных преданиях это само собой разумеется; народ в Хоббитании от века курил различные травы — кто вонючее, кто душистее. Но все сходятся на едином — первым настоящее трубочное зелье вырастил в своих садах Тобольд Трубодуд из Долгодонья, что в Южной чети. Это случилось во дни Айзенгрима Второго, в год 1070 по Летоисчислению Хоббитании. Весь лучший местный товар и по-прежнему происходит оттуда, в особенности сорта известные как „Лист Долгодонья”, „Старый Тоби”, и „Южная звезда”.

Каким собственно образом старик Тоби разнюхал это растение — неизвестно; до самого смертного дня он об этом не говорил. О травах знал много, хотя никуда не ездил; в юности, говорят, часто бывал в Пригорье, но дальше никогда из Хоббитании не отлучался. Таким образом, вполне возможно, что в Пригорье он и узнал об этом растении, где, во всяком случае, оно и сейчас хорошо растет на южных склонах горы. Пригорянские хоббиты заявляют, что на самом деле это они первые стали дымить трубочным зельем. Утверждают они, разумеется, также что вообще всё начали делать раньше наших из Хоббитании (к которым они относятся как к колонистам), но в этом случае, думаю, их притязания вполне обоснованы. И, конечно, именно из Пригорья искусство курения настоящего зелья в течение последних веков широко разошлось среди гномов и прочих подобных — Следопытов, магов, просто скитальцев, которые до сих пор снуют туда и сюда по этому древнему перекрестку. Таким образом, место где возникло и откуда пошло это искусство искать следует в старинном пригорянском трактире „Гарцующий пони”, который с незапамятных лет содержит семья Молочайсов.

Тем не менее, наблюдения которые я произвел во время своих несчетных поездок на юг, убедили меня, что зелье само для наших краев — не родное; на север оно пришло с низовий Андуина (куда же, я полагаю, изначально его завезли из-за Моря люди Западного света). Оно растет там в изобилии в Гондоре, крупней и пышней чем на Севере, где в диком виде его никогда не видели, и где цветет только в теплых укромных местах — как Долгодонье. Гондорцы называют его «сладкий галенас», и ценят только за запах цветков. Оттуда его, должно быть, и занесли вверх по Зеленому тракту, во время долгих столетий между княжением Элендила и нашими днями. Но даже гондорские дунаданы оставляют нам эту честь — первые этим зельем набили свои трубки хоббиты. Даже маги об этом не додумались раньше нас. Правда в свое время я знал одного, который взялся за это искусство давно, и преуспел в нем так же, как во всем за что брался».



О том как устроили Хоббитанию



Хоббитания делилась на четверти — выше они уже назывались Четями: Северной, Южной, Восточной, и Западной. Каждая Четь делилась на округа, которые назывались по именам некоторых главнейших древних родов (хотя когда началась наша история, имена эти встречались уже не только в своих исконных краях). Почти все Туки до сих пор жили в Тукови, но с другими семействами, такими как Торбинсы или Болжиры, дело обстояло иначе. За пределами Четей были еще Края — Зайковь (восточный), и Западный край, добавленный к Хоббитании в 1452 (Л.Х.).

В Хоббитании едва ли было в то время какое-нибудь правительство. Семейства по большей части управлялись со своими делами своими же силами; время у хоббитов в основном занимало выращивание пищи и ее поедание. В остальном они, как правило, были радушные и не жадные, воздержанные и всем довольные, так что зе́мли, хозяйства, мастерские, заведения у них не менялись из поколения в поколение.

Издревле, конечно же, помнилось, что в Форносте (в Севергорде, как переиначили хоббиты), на севере от Хоббитании, правил некогда великий король. Но короля не было почти уже тысячу лет, и даже руины королевского города заросли травой. Однако про зверье и всякую нечисть вроде троллей хоббиты по-прежнему говорили, что тем «сам король не указ» — они считали, что главнейшие у них законы ведутся от самого короля, и соблюдали эти законы по доброй воле — потому что это были Правила (как они говорили), и древние, и справедливые.

Долгое время семейство Туков на голову превосходило других — это так; много веков назад к ним перешел пост Хоббитана (от Старзайков), и с тех пор его носил старший Тук. Хоббитан был главным на Сходке, был предводителем Ополчения и Хоббитов-в-Войске. Но так как сходки и ополчения собирались только когда случалась опасность, которая больше и не случалась, звание Хоббитана превратилось просто в некий условный титул. Тем не менее, Тукам по-прежнему, разумеется, оказывали особенное почтение — семейство оставалось и многочисленным, и очень богатым; в каждом поколении рождались крепкие Туки, особого нрава, и даже рисковые. (Последние качества больше терпелись, по богатству, чем одобрялись.) Однако старейшину рода по-заведенному называли Наш Тук, и, если требовалось, к имени добавляли номер: Айзенгрим Второй например.

В Хоббитании тогда была только одна настоящая должность — Городской голова города Глубокопь, которого избирали каждое семилетье на Вольной ярмарке на Белом увале, в Лит — день середины лета. Голова был обязан, главным образом, восседать предводителем праздничного застолья, которые случались по хоббитским праздникам, весьма частым. К этому добавлялись обязанности Начальника почтовых дел и Первого-по-Надзору, так что голова управлял также Посыльной службой и Дозором. Никаких служб больше в Хоббитании не имелось; посыльных было больше дозорных, и они были гораздо более заняты. Грамоту знали далеко не все хоббиты, но если кто знал, то постоянно писал друзьям (и кое-кому из родни) — всем кого нельзя было навестить прогуливаясь после обеда.

Надзорными хоббиты называли свою службу порядка — вернее, более-менее равнозначную ей замену. Формы у них, разумеется, не было (про такие вещи никто даже не знал); только перья на шляпах. Следили они больше за изгородями чем за порядком, и озабочены были больше отбившейся от стада скотиной, чем населением. Надзорных во всей Хоббитании насчитывалось только двенадцать, по трое на каждую Четь, и занимались они у себя Своими делами. Куда значительнее был отряд набиравшийся «отбивать границы», по необходимости меняясь в числе, — присматривать чтобы чужаки всякого рода, большие и невеликие, не нарушали порядка.

Во время когда начинается наша повесть, рубежных (как называли членов отряда) стало намного больше обычного. То и дело приходили известия-жалобы на странных тварей и чужаков, которые рыскали у границ и даже их нарушали — первый признак того, что вокруг становится не так спокойно и мирно, как быть должно и как было всегда (старые сказки не в счет). Только обращал на это внимание далеко не каждый, и даже Бильбо покуда не представлял что это все предвещало. Шестьдесят лет минуло с тех пор как он пустился в свое памятное путешествие, и был стар теперь даже для хоббита, а хоббиты очень часто доживали до ста. Но богатства, привезенные им с собой, судя по всему, пока что не истощались. Много или мало у него оставалось — он не открывал никому, даже своему любимцу-«племяннику» Фродо. А кольцо, которое он нашел, продолжал хранить в тайне.



О том как нашлось Кольцо



Как рассказано в книге Хоббит, однажды у дверей Бильбо появился великий маг Гэндальф Серый, а с ним тринадцать гномов — король-изгнанник Торин Дубощит, и с ним его двенадцать товарищей. Апрельским утром 1341 года по Летоисчислению Хоббитании Бильбо, к своему собственному изумлению, пустился на поиски великих сокровищ, гномьих кладов Подгорного царства, под Эребором в Долу, далеко-далеко на Востоке. Поиски оказались успешны, и дракон охранявший клад был уничтожен. Но перед тем как все обрело благополучный конец, разразилось Сражением пяти воинств, Торин был убит, в бою были совершены многие славные подвиги. События эти наверняка никак бы не повлияли на произошедшее позже (и долгая летопись Третьей эпохи упомянула бы о них мимоходом), не произойди в дороге одна случайность. На пути в Глухомань, на высоком перевале в Мглистых горах, на путников напали орки. И так получилось, что Бильбо на время отстал от своих, в черных орочьих копях глубоко под горами. Там, ощупью пробираясь во тьме, он нашарил кольцо — оно лежало на земле в туннеле. Он положил его в карман. Вроде бы как простая случайность.

Пытаясь разыскать выход Бильбо шел и шел вниз, пока мог, к самым корням Мглистых гор. В конце туннеля, вдали от света лежало холодное озеро, и на каменном островке среди вод там жил Голлум. Это было мерзкое маленькое существо; он плавал на маленькой лодке, загребая плоскими большими ступнями, пялился бледными светящимися глазами, ловил длинными пальцами слепую рыбешку и сырьем ее пожирал. Он ел все живое, даже орков — если кого удавалось поймать и придушить без возни. И было у него потайное сокровище, доставшееся очень давно, когда он еще жил наверху, на белом свете, — волшебное золотое кольцо. Всякий его надевший становился тогда невидимкой. Только его он любил; называл «прелестью», разговаривал с ним даже когда уходил без него. Хранил надежно упрятав, в норе на своем островке, и брал только отправляясь охотиться на орков из копей.

Он, наверно, сразу и напал бы на Бильбо, но кольца при нем не было, а хоббит держал в руке эльфийский кинжал, служивший ему мечом. И чтобы оттянуть время, Голлум предложил Бильбо сразиться в загадки; если Бильбо что-нибудь не отгадает, тогда он убьет его и сожрет, а если выиграет Бильбо, тогда Голлум исполнит его желание — выведет из туннелей.

Бильбо такой вызов принял; ведь он потерялся, во мраке, остался без всякой надежды, и не мог идти ни вперед, ни назад. Они загадали друг другу немало загадок, и в конце концов Бильбо выиграл, большей частью везением (как показалось) чем разумением — задавая загадки он оказался наконец в тупике, и воскликнул, когда рука в кармане нащупала подобранное кольцо, о котором он покуда забыл: «Что там у меня в кармане?» И Голлум не отгадал, хотя и потребовал три попытки.

Многие спорят — можно ли считать последний вопрос загадкой, согласно строгим правилам этой игры? Но все соглашаются, что раз уж Голлум принял его и взялся ответить, то был обязан соблюсти уговор. И Бильбо потребовал чтобы тот сдержал свое слово; ему пришло в голову, что склизкая тварь может его обмануть — хотя подобные обещания считались священными, и всякий во все времена, кроме самой испорченной твари, боялся их нарушать. Но за бессчетные годы мрака и одиночества душа у Голлума почернела и исполнилась вероломства. Он ускользнул и возвратился на свой островок — о котором Бильбо не знал ничего, — что находился неподалеку в черной воде. Там у Голлума лежало кольцо. Он был голоден, и был зол, и раз уж с ним его «прелесть» — не бояться ему вообще никакого оружия...

Но кольца на острове не оказалось; он потерял его, оно исчезло. Он заверещал так, что у Бильбо по спине пробежали мурашки — хотя он не понял еще что случилось. У Голлума наконец блеснула догадка, но слишком поздно. «Что там у него в карманц-цах?» — завопил он, и свет в глазах его превратился в зеленое пламя, когда он мчался назад, чтобы убить хоббита, и вернуть «свою прелесть». Но Бильбо заметил опасность вовремя, и помчался, вслепую, вверх по туннелю, прочь от воды — и опять везение его спасло! На бегу он засунул руку в карман, и кольцо скользнуло ему на палец. Так и случилось, что Голлум пронесся мимо не заметив его, и устремился дальше — стеречь у выхода, чтобы ворюга не вырвался на свободу. Осторожно Бильбо двинулся вслед за ним, а Голлум все шел и шел дальше, и бранился, и разговаривал сам с собой, и тут наконец даже Бильбо догадался в чем дело, и во тьме к нему явилась надежда — он сам нашел это изумительное кольцо, и возможность спастись от орков и Голлума.

Наконец они подошли к ходу в стене, ведущему к нижним воротам на восточном склоне, и остановились. Тут Голлум припал к земле, и сжался как загнанный зверь, принюхиваясь и прислушиваясь, и хоббита одолел соблазн — заколоть несчастную тварь. Но жалость остановила его, и пусть у него было кольцо, заключавшее в себе единственную надежду, он никогда бы его не использовал — чтобы убить соперника в таком невыгодном положении. И наконец, собрав всю свою храбрость, он перепрыгнул через того и помчался вниз по туннелю, и вдогонку ему неслись крики врага — крики ненависти и отчаяния: «Вор, вор, ворюга! Навс-сегда, навс-сегда ненавис-стный Торбинс!»



Любопытно вот что — сначала эту историю Бильбо поведал спутникам по-другому. Им он сообщил, что Голлум пообещал ему некий подарочек, если Бильбо в игре победит. Когда Голлум отправился за подарочком на свой островок, то обнаружил, что сокровища больше нет — волшебного кольца, которое давным-давно ему подарили на день рождения. Бильбо догадался, что это кольцо — то самое что он нашел; и, раз уж он выиграл, то имеет на него полное право. Но выбираться все равно было надо, и потому, умолчав о кольце, он заставил Голлума показать ему взамен подарочка выход. Этот рассказ Бильбо и включил в свои мемуары, и сам его никогда не менял, даже после Совета у Элронда. Очевидно, что в таком виде рассказ вошел и в подлинник Алой книги, в некоторые списки и пересказы. Но существует немало списков в которых приводится подлинная история (наряду с выдуманной); она явно составлена по примечаниям Фродо и Сэма, которые оба знали правду, но, как видно, не захотели ничего убирать из рукописи самого старика.

Гэндальф, однако, рассказу Бильбо не поверил как только услышал, и кольцом постоянно очень интересовался. Он донимал Бильбо расспросами, и в конце концов вытянул правду (отчего на время они даже перестали дружить, но маг, как видно, считал правду важнее). И, хотя хоббиту он об этом не говорил, ему также показалось важным (и тревожным) то обстоятельство, что порядочный хоббит не захотел сообщать правду с начала — что на того было совсем не похоже. Да и про «подарочек» сам Бильбо не стал бы ничего такого выдумывать — это было совсем не по-хоббитски. Позже Бильбо сам признавался, что его надоумило подслушанное бормотание Голлума; Голлум-то называл кольцо своим подарочком на день рождения, не раз. И это тоже Гэндальфу казалось странным и подозрительным (за долгие годы он так и не докопался до правды, как будет видно из этой книги).



О дальнейших приключениях Бильбо здесь мало что имеет смысл говорить. Надев кольцо у ворот, невидимкой он ускользнул от орочьей стражи, и вновь присоединился к своим спутникам. В походе он надевал кольцо много раз, в основном когда нужно было помочь друзьям, но скрывал его сколько было возможно. Возвратившись домой, он больше никогда никому о нем не рассказывал — кроме Фродо и Гэндальфа, и в Хоббитании о кольце никто больше не знал (во всяком случае, так Бильбо думал). Одному только Фродо он показывал главы рассказа о путешествии Туда-и-Обратно, который писал.

Свой меч, Жало, Бильбо повесил над камином, а свою чудесную кольчугу, из драконьего клада — подарок гномов, — он одолжил в Мусомный дом в Глубокопи. Старый плащ с капюшоном, в котором странствовал, Бильбо хранил в ящике в Торбе-на-Круче, а кольцо — на тонкой прочной цепочке — всегда было у него в кармане.

Он вернулся домой в Торбу-на-Круче на пятьдесят втором году жизни, 22 июня 1342 года (Л.Х.), и в Хоббитании все шло обычным порядком, пока господин Торбинс не собрался праздновать свой сто одиннадцатый день рождения (год 1401 Л.Х.). Здесь наша повесть и начинается.



Примечание к Хоббитским записям



К концу Третьей эпохи роль хоббитов в великих событиях повлекших присоединение Хоббитании к Воссоединенному королевству пробудила среди них более широкий интерес к собственной истории, и многие их сказания, до сих пор передававшиеся из уст в уста, были собраны и записаны. Крупнейшие семейства, вдобавок, принимали участие в общих событиях Королевства, и многие члены этих семейств стали изучать древние предания и легенды. К концу первого столетия Четвертой эпохи в Хоббитании уже имелось несколько библиотек, содержавших множество книг и записей по истории.

Самое большое из этих собраний находилось, вероятно, в Подбашнях, что в Великих смиалах, и в Брендин-Тереме. Настоящий рассказ о конце Третьей эпохи составлен, в основном, по сведениям Алой книги Западного края. Этот наиболее важный источник по истории Войны за Кольцо назывался так потому, что долгое время хранился в Подбашнях, в доме Светлородов — Смотрителей Западного края. Это был личный дневник Бильбо, который он брал в Раздол. Фродо вернул его в Хоббитанию, вместе со множеством разрозненных примечаний, и в продолжение 1420—1421 годов (Л.Х.) почти закончил его собственными сведениями о Войне. К дневнику были подшиты, и сохранены вместе с ним — возможно в одном красном переплете, — три больших тома, обтянутые красной кожей, которые Бильбо передал племяннику как прощальный подарок. К этим четырем томам в Западном крае был присоединен пятый, содержащий толкования, родословные, и прочую всячину которая касалась хоббитов — членов Отряда.

Подлинник Алой книги не сохранился, но для потомков господина Сэма было сделано много списков (особенно с первого тома). Самый главный список имеет особенную судьбу. Он хранится в Великих смиалах, но изготовлен был в Гондоре (возможно по просьбе правнука Перегрина) и закончен в 1592 (Л.Х., в 172 Четвертой эпохи). Южный ее переписчик добавил следующую заметку: «Финдегил, королевский писец, окончил эту работу в IV 172». Это была во всех мелочах точная копия Хоббитановой книги из Минас-Тирита. Сама Хоббитанова книга была копией Алой книги Перианната, которую сделали по просьбе короля Элессара; королю эту книгу привез Хоббитан Перегрин, когда удалился на покой в Гондор в 64 году Четвертой эпохи.

Таким образом, Хоббитанова книга была первой копией сделанной с Алой книги, и содержала многое из того что позже было опущено или утеряно. В Минас-Тирите ее снабдили многими примечаниями, и многое в ней исправили, особенно имена, слова и реплики на эльфийском. Еще к ней добавили сокращенное переложение тех частей Сказания об Арагорне и Арвен которые были весьма далеки от описаний Войны. Полностью, как считается, сказание было создано Барахиром, внуком наместника Фарамира, спустя какое-то время после того как умер Король. Но главная важность рукописи Финдегила заключается в том, что только в ней содержатся полные «Переводы с эльфийского», которые сделал Бильбо. Три этих тома были признаны работой большого знания и мастерства, в которых, между 1403 и 1418, он использовал все источники доступные ему в Раздоле — и живые, и письменные. Фродо, однако, ими почти не пользовался (потому что они целиком касались Минувших дней), так что здесь о них больше и не говорится.

Мериадок и Перегрин, став главами своих огромных семейств, продолжали поддерживать связь с Роханом и Гондором, и поэтому библиотеки в Зайгорде и в Укромье содержали многое такого что в Алой книге не появилось. В Брендин-Тереме хранилось много работ по истории Рохана и об Эриадоре. Кое-что составил и написал сам Мериадок (даром что в Хоббитании он запомнился в основном своим «Травником Хоббитании» и «Счисленьем годов», в котором обсуждал родство календарей Пригорья и Хоббитании по отношению к календарям Гондора, Рохана, и Раздола). Он также написал небольшую работу «Старейшие имена и слова у хоббитов», где проявил особенный интерес к родству роханского с такими хоббитскими словечками как мусом, и старым частицам в названиях мест.

Книги в Великих смиалах хоббитов интересовали меньше, но в смысле общей истории были весьма важны. Перегрин ничего из тех книг не писал, но со своими преемниками насобирал много рукописей вышедших из-под пера переписчиков Гондора. (Это были в основном копии или краткие переложения сказаний и былей об Элендиле и его наследниках.) В Хоббитании только здесь можно было найти обширные сведения по истории Нуменора, и о том как возвеличился Саурон. Возможно в Великих смиалах и была составлена Повесть годов — с помощью сведений собранных Мериадоком. Хотя датировка в этой повести часто предположительна (особенно для Второй эпохи), ее сведения все равно заслуживают внимания. Вероятно Мериадок добывал их в Раздоле, куда ездил не раз. А там, хотя Элронд и покинул свой дом, все еще пребывали его сыновья, вместе с некоторыми другими эльфами Высокого рода. Говорят там нашел пристанище Келеборн, после того как Галадриэль ушла за Море; но о том дне когда и он, наконец, обрел Серые гавани, а с ним ушла и последняя живая память о Минувших днях Средиземья, записи не сохранилось.



Глава I

ДОЛГОЖДАННОЕ УГОЩЕНИЕ



Когда господин Бильбо Торбинс, владелец Торбы-на-Круче, объявил, что на свой сто одиннадцатый день рождения устроит особенно великолепное Угощение, весь Норгорд взволновался и загудел.

Бильбо был очень богат, имел большие причуды, и уже шестьдесят лет слыл в Хоббитании дивом — со времен своего знаменитого исчезновения и неожиданного возвращения. Богатства привезенные им из странствий обросли легендами; всякий верил (что бы ни судачили старики), что Круча изрыта ходами, в которых битком сокровищ. Если молве того не хватало, стоило еще изумиться его долгой бодрости. Время текло, но господина Торбинса, похоже, не трогало. В девяносто он был почти такой же как в пятьдесят. В девяносто девять про него стали говорить «хорошо сохранился», хотя вернее было б сказать «не изменился вообще». Кое-кто качал головой и считал, что это уже чересчур, что по-хорошему так быть не может; несправедливо, что у кого-то и молодость бесконечная (если на него посмотреть), и богатство неистощимое (если всех послушать).

— За это еще заплатить придется, — говорили они. — Здесь что-то не так, и быть по тому беде!



Но беда пока что не приходила, а поскольку на деньги господин Торбинс не скупился, большинство охотно прощали ему чудачества и удачливую судьбу. С родней он оставался в ладах (кроме, разумеется, Лякошель-Торбинсов); имел многих преданных почитателей среди хоббитов из бедных и простых семейств. Но близких друзей у него не было, пока не стали взрослеть кое-кто из младших двоюродных братьев.

Самым старшим из них, и любимцем Бильбо, был Фродо Торбинс. Когда Бильбо исполнилось девяносто девять, он усыновил Фродо как своего наследника, перевез жить в Торбу-на-Круче, и надежды Лякошель-Торбинсов разбились вконец. Случилось так, что Бильбо и Фродо родились в один день, 22 сентября. «Переезжай-ка ко мне, мой мальчик, и живи здесь, — сказал Бильбо однажды. — Тогда можно и день рожденья ладненько вместе справлять». В то время Фродо был все еще в своих «двадцати» — так хоббиты называют опрометчивый возраст между детством и совершеннолетием в тридцать три.



Прошло еще двенадцать лет. Каждый год Торбинсы премило отмечали у себя в Торбе-на-Круче совместные дни рожденья. Теперь же стало понятно, что этой осенью готовится нечто совершенно необыкновенное. Бильбо исполнялось «одиннадцатью-одно», 111, число весьма примечательное, и для хоббита возраст весьма почтенный (сам Старый Тук дожил только до ста тридцати); Фродо же — тридцать три, две тройки, цифра важная — день его «вступления в возраст».

В Приводье и Норгорде пошли чесать языки; слух о предстоящем событии разнесся по всей Хоббитании. Господин Торбинс со своими делами снова оказался у всех на устах; народ постарше вдруг обнаружил, что их весьма готовы послушать.

Ни у кого не было таких внимательных слушателей как у старого Хэма Гэмжи, в общем известного как Папаша. Он толковал в «Укромном уголке», трактирчике на Приводном пути. Слово его кое-что значило — сорок лет просадовничал в Торбе, и раньше на той же работе помогал старому Норсу. Теперь, когда и сам стал стареть, и руки-ноги уже не сгибались, работу в основном справлял его младший, Сэм Гэмжи. И отец, и сын — оба с Торбинсами были очень дружны; жили на само́й Круче, в номере третьем по Торбину валу, как раз под Торбой.

— Очень приятный, вежливый, учтивый хоббит господин Бильбо, как я и говорил всегда, — заявил Папаша.

И совершенная правда — Бильбо с ним был очень вежлив, называл «сударь Хэмфаст», постоянно советовался насчет того как выращивать овощи (по части «кореньев», в особенности картошки, Папашу все по соседству, включая его самого, признавали за главного знатока).

— А что Фродо этот, с ним который живет? — спросил старик Сдубень из Приводья. — Звать-то его Торбинс, а только вот, говорят, он больше чем на половину Брендизайк. Все никак в толк не возьму — чего б то всякому Торбинсу из Норгорда шастать за женой куда-то в Зайковь, где народ чудной-то такой.

— Чудной, чего удивляться, — вставил дедуля Двулап, ближайший сосед Папаши. — Коли живут по какую не надо сторону Брендивина, да еще под самым-то Бором. Темное там место, дурное, пусть хоть половина рассказок правда.

— Эт-ты прав, Дед! — сказал Папаша. — Живут-то Брендизайки зайковьские не то чтобы прямо в Бору, но порода они, похоже, странная, да. Маются дурью с лодками, на этой речище-то, — совсем уж дело негодное. Нечего удивляться, что беда с того и выходит, скажу я. Но все ж таки господин Фродо — приятный молодой хоббит, какого еще поискать. Вылитый господин Бильбо, да и не только с виду. И потом — папаша у него Торбинс ведь. Приятный, уважаемый хоббит был господин Дрого Торбинс, ничего особо и не расскажешь — пока не утоп.

— Утоп? — произнесло несколько голосов. Конечно все знали и эту историю, знали что и страшнее; но у хоббитов страсть к семейным преданиям, и они были готовы выслушать ее заново.

— Говорят вроде бы так, — продолжил Папаша. — Видишь ли — господин Дрого, он женился на бедняжке Примуле Брендизайк. Нашему господину Бильбо она двоюродной сестрой приходилась, с материнской стороны, мамаша у нее, то есть, — самая младшенькая из дочерей Старого Тука. А господин Дрого — троюродным братом. Вот господин Фродо племянник ему есть и двоюродный, и троюродный, как ни положь, как говорится, если вы меня понимаете. Ну, и пребывал, значит, господин Дрого у тестя своего в Брендин-Тереме, у старика Горбадока, как он частенько после женитьбы делал — охоч был до харчей тамошних, а старый Горбадок стол содержал такой, что ого — ну, и поехал кататься по Брендивину, да и потопли они со своей женушкой, а господин Фродо, бедняжка, и был-то еще крошка крошкой, вот так.

— Слыхал я вышли они после обеда покушамши на́ реку, — сообщил Сдубень, — а Дрого лодку-то весом своим и стопил.

— А я слыхал она его там спихнула, а он ее с собой утянул, — сказал Пескач, норгордский мельник.

— Ты бы не все слушал что слышно, Пескач, — Папаша, который мельника недолюбливал, поморщился. — Нечего тут языком чесать — спихнул, утянула. Лодки — штука мудреная, хоть ты сиди как мышка, и не ищи горя на голову. Так вот, остался, значит, наш господин Фродо сироткой, на пустом бережке, как оно говорится, среди всех этих странных-то зайковьских. Ну, и растили его там как попало, в Брендин-то Тереме. Сущий крольчатник, все говорят. У старика Горбадока там никогда меньше двух сотен родни не бывало. Господин Бильбо умнее ничего не сделал как забрал парня оттуда, чтоб жил среди пристойного люда. Лякошельсам, я понимаю, все это дело что гроб. Те ж думали Торбу захапать еще когда он ушел, и думали помер. А он возьми да вернись, да их вытури, живет себе да живет, и ни на день не стареет, чтоб ему! А тут вдруг еще и наследничка предъявил, и бумажки у него все чин по чину. В общем, не видать Лякошельсам Торбы, не видать как своих ушей... Ну, будем надеяться.

— Денег там, я слыхал говорили, целая уйма запрятана, — сказал чужак, приехавший по делам из Глубокопи в Западной чети. — Вся верхушка у вашей Кручи изрыта ходами, и всё битком сундучищами — золото, серебро, и всякие драгости, как вот я слышал.

— Ты, поди, слышал даже больше чем я могу рассказать, — сказал Папаша. — Знать ничего не знаю ни про какие драгости. Господин Бильбо на деньги не скуп, хватает вроде на больше чем надо, но чтобы там ходы рыли какие — не знаю ничего и не знаю. Видал я господина Бильбо когда тот возвращался — делу тому лет уже шестьдесят, я еще огольцом был. Едва стал подручным у старого Норса — он папаше моему покойнику был двоюродный брат. Брал меня в Торбу, помогать чтобы не шатались по всему саду, да не топтались, пока распродажа шла. А посередь всего этого господин Бильбо в Торбу как грянет, с пони, с какими-то мешочищами здоровенными, сундуков еще пара. Понятно, что все это были сокровища — насобирал в чужих землях, где, говорят, даже горы златые. Только ходы чтоб позабивать — там не хватило бы. Сэм мой больше об этом знает. Только и торчит в Торбе. На этих небылицах старинных просто свихнулся, только и слушает эти господина Бильбовы сказки. Господин Бильбо его и буквам своим выучил — без худого, понятно, умысла, да и худого с того, авось, не выйдет... «Эльфы, драконы! — говорю ему. — Наше дело с тобой — капуста да картошка. А в дела вышних не суйся, не ровен час так вляпаешься — сам не вылезешь», — говорю ему. И другим бы сказал! — прибавил Папаша, взглянув на чужака и на мельника.

Но он так и не увещал своих слушателей. Слишком прочно засела в молодых головах басня о богатствах Бильбо.

— Так-то так, только он, видать, еще подгребал, к тому что сначала привез, — возразил мельник, оглашая общее мнение. — Частенько уж дома отсутствует. А посмотреть на этот диковинный сброд, что у него там водится. По ночам гномы шатаются, фокусник этот колоброд старый, Гэндальф, мало ли кто еще... Не-е, Папаша, тверди что хочешь, только вот Торба — место муторное, и народ там — муторный.

— А ты тверди что ты хочешь, про что кумекаешь не больше лодок, сударь Пескач, — тем же ответил Папаша, которому мельник не нравился больше обычного. — Муторный говоришь? Нам бы тут таких муторных не помешало б, хоть чуть. Есть тут кое-кто, недалеко совсем, дружку своему кружки пива не выставит, живи он хоть в норе золотой. А в Торбе дело правильно делают. Сэм наш вон говорит, что на Угощение собираются пригласить всех до единого, и что будут подарки — подарки для всех, заметь, — и уже в этом месяце как.



Этот месяц был сентябрем, и таким погожим, что лучше не пожелаешь. Днем-двумя позже распространился слух (пущенный, возможно, всезнающим Сэмом), что готовится Огненная потеха — и потеха такая каких в Хоббитании не видели лет уже сто (с тех пор как умер Старый Тук — точно).

Дни шли, и День приближался. Как-то вечером в Норгорд вкатилась диковинная повозка, нагруженная диковинной поклажей, и потащилась по Круче вверх, к Торбе. Народ, в беспокойстве, выглядывал из залитых светом дверей и глазел на повозку. Лошадьми, распевая непонятные песни, правили чужестранцы — длиннобородые гномы в надвинутых капюшонах. Кое-кто из них остался потом в Торбе.

Ближе к середине месяца в Приводье со стороны Брендивинского моста средь бела дня вкатилась повозка. Повозкой в одиночестве правил старик. На нем была высокая островерхая синяя шляпа, длинный серый плащ, серебристый шарф; по плащу струилась длинная белая борода, из-под полей шляпы торчали лохматые брови. Хоббитята бежали за повозкой через весь Норгорд и даже забежали на Кручу (в повозке был груз для Потехи, как они верно смекнули). У дверей Бильбо старик начал все выгружать; огромные связки самых разнообразных ракет, каждая с меткой — большая красная «Г»:

pic

И эльфийская руна:

pic

Метка, понятно, принадлежала Гэндальфу, а сам старик и был Гэндальф Маг, снискавший в Хоббитании славу главным образом благодаря искусству огней и дымов. Настоящие его занятия были куда трудней и опасней, но хоббитанский народ об этом ничего не знал. Для хоббитов Гэндальф значил только Потеху на Угощение, вот молодняк и разволновался.

— «Г» — значит «главный»! — горланила молодежь, а старик улыбался.

Они знали его в лицо, даром что Норгорд он навещал нечасто, и никогда надолго не оставался. Только ни сами они, ни вообще никто (разве самые старики из старших) не видел ни единой его Потехи; всё осталось в сказочном прошлом.

Когда старик с помощью Бильбо и гномов разгрузил повозку, Бильбо раздал несколько медяков; ни хлопушки, ни шутихи, однако, ко всеобщему огорчению, никому не досталось.

— Бегите пока, — сказал Гэндальф. — Хватит на всех — придет время.

Затем они с Бильбо скрылись внутри; дверь заперли. Поглазев, без толку, на дверь, хоббитята наконец разбежались, чувствуя, что день Угощения никогда не придет.



А Бильбо и Гэндальф сидели в Торбе у распахнутого окна комнатушки, которая выходила на запад, в сад. Вечер был спокойным и светлым. Цветы горели багрянцем и золотом — львиный зев и подсолнухи; настурции вились по покрытым дерниной стенам и заглядывали в круглые окна.

— Сад у тебя какой красочный, — сказал Гэндальф.

— Ну да, — Бильбо кивнул. — Я его очень люблю. И всю старую добрую Хоббитанию... Только вот, думаю, нужен мне отдых.

— Значит как задумал, так и сделаешь?

— Да. Решил я давно, уже не месяц как, и передумать не передумал.

— Ну что ж. Тогда и говорить больше нечего. Делай как и задумал. Только уж делай все до конца! И надеюсь, что все обернется к лучшему — для тебя, и для всех нас.

— Надеюсь... Так или так, а в четверг я еще позабавлюсь. Есть у меня одна шуточка.

— И кто будет смеяться, интересно? — Гэндальф покачал головой.

— Вот и увидим.



Назавтра весь день повозки одна за другой поднимались на Кручу. Местные хоббиты были готовы пенять — чужаки-то, мол, руки теперь нагреют, но на той же неделе заказы из Торбы так и посыпались; на всякий вид яств и напитков, товара, роскошеств — все что можно было достать в Приводье, Норгорде, вообще по соседству. Народ загорелся. В календарях начали ставить галочки; стали с нетерпением высматривать почтальона, в надежде на приглашение.

Приглашения вскоре хлынули. Почта в Норгорде стала, почту в Приводье завалило как снегом; призвали почтальонами доброхотов. Они без конца поднимались по Круче, с сотнями разных учтивых «спасибо, приду непременно».

На воротах Торбы-на-Круче появилась табличка: «Вход воспрещен! Только по делам Угощения». Но даже тех кто имел (или кто делал вид, что имеет) Дело-По-Поводу-Угощения в Торбу пускали нечасто. Бильбо был занят — сочинял приглашения, отмечал кто придет, паковал подарки, устраивал кое-какие собственные дела. С тех пор как приехал Гэндальф он на глаза не показывался.

Проснувшись однажды утром, хоббиты обнаружили, что на большом лугу, к югу от главного входа в Торбу, стоят столбы с веревками для шатров и навесов. Через насыпь к дороге прорубили специальный проход; перед ним построили широкую лестницу и большие белые ворота. Тройка семейств с Торбина вала, живших по соседству с лугом, упивалась безмерным вниманием и всеобщей завистью. Старый Папаша Гэмжи теперь даже не притворялся будто занят в саду.

Стали подниматься навесы. Был устроен отдельный особый шатер — такой большой, что росшее на лугу дерево поместилось в нем целиком, и величественно возвышалось в конце, во главе самого большого стола. Все ветки обвешали фонарями. Однако больше надежд (на хоббичий взгляд) подавала огромная открытая кухня, сооруженная в северном углу поляны. Из каждой гостиницы и харчевни, на многие лиги вокруг, устремился поток поваров — на помощь гномам и прочему странному люду, что разместились в Торбе. Возбуждение выросло до предела.

Потом собрались тучи. Это случилось в среду, накануне самого Угощения. Все сильно встревожились. Но вот наступил четверг, сентябрь, двадцать второе. Солнце встало, тучи развеялись, флаги заплескались, и потеха пошла.

Бильбо Торбинс обещал угощение, а оно оказалось целым набором самых разных забав, всё в одной упаковке. Пригласили почти каждого кто обитал в округе (кое-кого, самую малость, случайно забыли, но поскольку такие объявились сами, это было не важно); многих вызвали из других концов Хоббитании, а некоторых даже из-за границы. Бильбо самолично встречал званых (и незваных) гостей у новых белых ворот. Подарки он раздавал всем и каждому (последние достались тому кто ушел задним ходом и еще раз явился к воротам). На свой собственный день рождения хоббиты дарят подарки; не очень, как правило, дорогие, и не столь щедрые как в этот раз, но обычай был неплохой. В Норгорде и Приводье, надо сказать, каждый день в году — чей-нибудь день рождения, так что в этих краях каждый хоббит вполне может рассчитывать хотя бы на один подарок хотя бы один раз в неделю. (Но они от подарков не устают.)

На этот же раз подарки были хороши необычайно. Мелкая молодежь взбудоражилась так, что поначалу почти забыла про угощение — среди подарков имелись игрушки ничего подобного которым никто раньше не видел, все великолепные, а некоторые явно волшебные. Многие вообще были заказаны год назад, проделали весь долгий путь из Дола и от Горы, и были настоящей гномьей работы.

Когда встретили каждого гостя и провели наконец в ворота, начались песни, пляски, игры, музыка — и, конечно, еда и питье. Объявлено было три угощения — полдник, чай, и обед (или ужин). Полдник и чай обозначались в основном тем обстоятельством, что гости садились и угощались совместно. В остальное время народ просто толпился, жевал и глотал — без передышки, начиная с перекуса в одиннадцать, и до половины седьмого, когда началась Огненная потеха.

Ею заправлял Гэндальф; он не только ракеты привез, он сам их придумал и изготовил; и теперь запускал ракеты, рисуя в небесах подлинные картины. Вдобавок к ракетам имелась щедрая россыпь хлопушек, шутих, искристых огней, факелов, гномьих свечей, эльфийских фонтанов, гоблинских глушилок и громобоя. Все они были великолепны; искусство Гэндальфа с годами росло.

Там были ракеты, которые, будто искристые птицы в полете, пели сладкими голосами. Там были зеленые деревья со стволами темного дыма; листья распускались, словно в мгновение наступала весна, и горящие ветви бросали на изумленных хоббитов мерцающие цветы, исчезавшие со сладким благоуханием едва не коснувшись лица. Там были фонтаны из бабочек, которые, сверкая, взлетали в деревья; там были столбы разноцветных огней, которые возносясь превращались в орлов, или в плывущие корабли, или в косяки лебедей; там были багровые грозы и желтые ливни. Лес серебряных копий взвивался вдруг в цветущие небеса с кличем грозного войска, и сыпался вниз, в Водицу, с шипением сотни разгоряченных змей. И была еще одна последняя неожиданность, в честь Бильбо, которая, как Гэндальф и намеревался, хоббитов перепугала насмерть.

Огни потухли. В воздух поднялся огромный столп дыма. Он склубился в далекую гору, и вершина ее запылала. Хлынуло рубиново-изумрудное пламя, и из пламени вылетел багрово-золотой дракон — не в настоящую величину, но до ужаса настоящий. Пасть его изрыгала огонь, глаза полыхали; раздался рев, и ящер три раза со свистом пронесся над головами. Все пригнулись, а многие упали ничком. Дракон пронесся как метеор, перекувырнулся в воздухе, и взорвался над Приводьем с оглушительным грохотом.

— Это сигнал к ужину! — позвал Бильбо.

Страх и смятение вмиг растворились, лежащие на земле хоббиты вскочили на ноги. Для всех стояли накрыты роскошнейшие столы — то есть для всех кроме приглашенных на особое семейное угощение, а оно проводилось в том огромном шатре с деревом. Приглашенных было всего двенадцать дюжин (число которое у хоббитов также называется Гурт, хотя мерить в гуртах живой народ считалось неприличным), и гости эти были избранные — родные Бильбо и Фродо, и несколько неродных особых друзей (вроде Гэндальфа). Присутствовало, с родительского позволения, много юнцов — хоббиты спокойно относились к тому, что дети допоздна засиживались за столом, особенно когда выпадал случай накормить их на дармовщину. (Взращивание молодого хоббита требовало много корма.)

Там были многие Торбинсы и Умниксы, а также многие Туки и Брендизайки; всякие Взрыхлы (родня бабушки Бильбо), и всякие Пухлы (свояки дедушки-Тука); кое-какие из Ройлов, Болжиров, Тугобрюхсов, Барсук-Норсов, Утробищ, Трубодудов, и Пышноступов. Некоторые приходились Бильбо только очень дальними родственниками, а некоторые в Норгорде наверно и не бывали, так как жили в хоббитанской глуши. Не забыли и Лякошель-Торбинсов — присутствовал Отто со своей супругой Любелией. Они не любили Бильбо, терпеть не могли Фродо, но приглашение, писанное золотыми чернилами, оказалось настолько великолепным, что отказаться было никак невозможно. К тому же кузен их Бильбо долгие годы слыл докой по части кухни, и стол его имел высокую репутацию.

Все сто и сорок четыре гостя рассчитывали на славное пиршество, хотя и весьма опасались послеобеденной речи хозяина (пункт программы неотвратимый). Бильбо имел склонность плести чепуху, которую называл «стихами», а иногда, хлебнув стаканчик-другой, заговаривал о диковинных приключениях своего загадочного путешествия. Гости не разочаровались. Угощение оказалось на славу, развлечения — не оторваться; шикарно, много, по-всякому, и день напролет. Во всей округе пару недель за Угощением народ почти ничего не покупал; но так как Бильбо своими закупками опустошил запасы большинства лавок, хранилищ и кладовых на многие мили вокруг, это было не особенно важно.

После пиршества (более-менее) пришло время для Речи. Публика в основном теперь, однако, была настроена терпеливо — все находились в том восхитительном состоянии которое называлось «забить уголки». Народ потягивал любимые пития, пожевывал любимые лакомства, и страхи забылись. Все приготовились выслушать что угодно, и хлопать после каждой точки.

— Мой любезный народ, — начал Бильбо, поднявшись.

— Тише! Тише! Тише! — закричали гости, и продолжали повторять это хором, совсем, похоже, не собираясь выполнять свою просьбу.

Бильбо сошел со своего места и встал на стул под освещенным деревом. Свет от фонариков падал на его улыбающееся лицо. Золотые пуговицы сверкали на вышитом шелковом жилете. Его было видно всем — он стоял, помахивая рукой, другую спрятав в кармане брюк.

— Мои дорогие Торбинсы и Умниксы, — начал он снова. — Мои дорогие Туки и Брендизайки, и Взрыхлы, и Пухлы, и Ройлы, и Трубодуды, и Болжиры, Тугобрюхсы, Утробищи, Барсук-Норсы, и Пышноступы!

— Пышноступищи! — закричал из угла пожилой хоббит. Конечно он был Пышноступ, и недаром — ноги у него были огромные, необычайно шерстистые, и обе покоились на столе.

— Пышноступы, — повторил Бильбо. — Также мои хорошие Лякошель-Торбинсы, которых я наконец снова приветствую в Торбе. Сегодня мой сто одиннадцатый день рождения — сегодня мне одиннадцатью-одно!

— Урра! Урра! С днем рождения! Многая лета! — закричали гости и застучали радостно по столам. (Молодец Бильбо — как раз что надо, просто и ясно.)

— Надеюсь вам так же весело как и мне.

Оглушительные хлопки. Крики «Да!» (и «Нет!»). Трубы и горны, дудки и флейты, другая музы́ка. Как уже говорилось, присутствовало немало юнцов; они распечатали сотни музыкальных хлопушек. На многих стояло клеймо «Дол», которое большинству ни о чем особо не говорило, но все соглашались, что хлопушки чудесные. Внутри прятались музыкальные инструменты — маленькие, но превосходнейше изготовленные, и с чарующим звуком. Разумеется в одном углу кое-кто из юных Туков и Брендизайков — полагая, что дядюшка Бильбо уже закончил (он ведь ясно сказал все что нужно), — устроили на скорую руку оркестр и завели веселую пляску. Господин Аверард Тук и госпожа Донница Брендизайк взобрались на стол и, с колокольчиками в руках, стали отплясывать Брызгу-Дрызгу — пляску милую, но буйноватую.

Но Бильбо еще не закончил. Выхватив у какого-то хоббитенка рядом трубу, он выдул три громких гудка. Шум стих.

— Я вас надолго не задержу, — прокричал Бильбо.

Отовсюду захлопали.

— Я созвал вас всех вместе с Целью.

Сказано это было так, что хоббиты насторожились. Стало почти что тихо, а один или двое Туков навострили уши.

— Нет, даже с тремя! Во-первых, чтобы сказать вам, что я вас всех ужасно люблю, и что сто одиннадцать лет жизни среди таких прекрасных и замечательных хоббитов — срок слишком малый!

Страшный взрыв одобрения.

— Половину из вас я знаю вполовину хуже чем надо, а другую половину люблю вполовину меньше чем следует.

Неожиданно и совсем непонятно. Кое-кто кое-как похлопал; большинство же силилось разобраться что это значит, и сойдет ли это за комплимент.

— Во-вторых, чтобы отпраздновать мой день рождения.

Снова хлопки.

— Я бы сказал наш день рождения. Ибо сегодня, конечно, еще и день рождения моего наследника и племянника Фродо. Сегодня он вступает в свое совершеннолетие и в наследство.

Несколько небрежных хлопков среди старших, и громких криков «Фродо! Фродо! Старина Фродо!» среди молодежи. Лякошель-Торбинсы насупились и стали гадать что значит «вступает в наследство».

— Вместе нам сто сорок четыре. И вас здесь собралось столько же — замечательное число! Один Гурт, если так можно сказать.

Никто не захлопал. Какое-то безобразие. Многие гости (в особенности Лякошель-Торбинсы) были оскорблены, сообразив, что их пригласили только для ровного счета, как заполняют товаром коробку. «Один Гурт, значит! Какая грубость!»

— К тому же, да будет позволено мне сослаться на старый случай, сегодня годовщина моего прибытия на бочке в Эсгарот, который на Долгом озере. Правда тогда я забыл про свой день рождения. Мне тогда исполнилось-то пятьдесят один, дни рожденья казались таким пустяком! Застолье, однако, было великолепным, хотя, как помнится, я здорово тогда простудился, и только и мог сказать «пребдого бдагодабю». Повторяю теперь это как следует — премного благодарю вас, что вы пришли на мой маленький праздник.

Упорное молчание. Все боялись, что теперь-то от песни или стихов никуда не деться, и всем стало тоскливо. Взял бы да замолчал, и дал бы выпить за его здоровье! Но Бильбо не стал ни петь, ни читать. Он замолк на мгновение.

— В-третьих, и в-последних... Я хочу сделать одно объявление.

Последнее слово он произнес так громко и вдруг, что все кто еще мог распрямились.

— С сожалением я объявляю, что — хотя, как уже говорил, сто одиннадцать лет жизни среди таких прекрасных и замечательных хоббитов — срок слишком малый... Это конец. Я ухожу. Я отбываю. Сейчас. До свидания!



Он ступил вниз и исчез. Вспыхнул ослепительный свет, и гости зажмурились. Открыв глаза все увидели, что Бильбо нигде нет. Сто сорок четыре ошарашенных хоббита, утратив дар речи, откинулись на спинки стульев. Старый Одо Пышноступ убрал со стола ноги и затопотал. Воцарилась мертвая тишина — пока наконец все Торбинсы, Умниксы, Туки, Брендизайки, Взрыхлы, Пухлы, Ройлы, Болжиры, Тугобрюхсы, Барсук-Норсы, Утробищи, Трубодуды, и Пышноступы — все разом не загомонили.

В общем все согласились на том, что шутка получилась в совершенно дурном вкусе, и гостям пришлось снова есть-пить, чтобы оправиться от потрясения и раздражения. «Он тронутый, это я всегда говорил», — слышалось, возможно, чаще всего. Даже Туки (за небольшим исключением) решили, что Бильбо повел себя по-дурацки. Многие пока что не сомневались, что исчезновение было всего лишь нелепой проказой.

Но старый Рори Брендизайк имел в этом сомнения. Ни возраст, ни преобильное угощение не помутили его рассудка; он сказал своей невестке, Эсмеральде:

— Не-ет, милочка, это все неспроста. Никак этот сумасброд Торбинс снова сбежал. Старый балбес. Да что с того? Харчи-то он с собой не забрал.

И кликнул Фродо, чтобы тот снова пустил по кругу вина.

Один только Фродо ничего не сказал. Какое-то время он молча сидел у опустевшего стула Бильбо, не обращая внимания на выкрики и вопросы. Шутка ему, конечно, понравилась — даром что он знал что к чему, и едва сдержался от смеха когда гости возмущенно заудивлялись. Но в то же время сильно расстроился — он понял вдруг, что любит старого хоббита не на шутку. Большинство продолжало есть-пить, и обсуждать чудачества Бильбо, прежние и теперешние (разгневанные Лякошель-Торбинсы уже ушли). Фродо больше не хотел никакого дела до Угощения. Он распорядился чтобы подали больше вина, затем встал, молча осушил бокал за здоровье Бильбо, и выскользнул из шатра.



Бильбо Торбинс говорил свою речь трогая в кармане золотое кольцо — волшебное кольцо, которое таил столько лет. Шагнув со стула, он надел его — и с тех пор в Норгорде его не видел ни один хоббит.

Он живо дошагал домой. Постоял немного, с улыбкой послушав как галдят гости в шатре и веселятся все прочие на лужайке, вошел.

Снял праздничный наряд, сложил вышитый шелковый жилет, завернул в лист прозрачной бумаги, прибрал. Потом быстро оделся во что-то старое и неопрятное, застегнул потертый кожаный пояс. На пояс привесил короткий меч в истрепанных черных кожаных ножнах. Из ящика, пропахшего шариками от моли, достал старый плащ и колпак. Они береглись под замком как великая драгоценность; пестрели заплатами и так выцвели, что первоначальный цвет было не угадать — наверно темно-зеленый. Они были ему совсем велики.

Потом прошел в кабинет, достал из большого стенного шкафа обернутый в тряпье сверток, рукопись в кожаном переплете, и большой пухлый конверт. Книгу и рукопись он запихал в стоявшую рядом тяжелую торбу, набитую почти доверху. В конверт быстро сунул свое кольцо, на тонкой цепочке, запечатал и надписал — для Фродо. Положил конверт на каминную полку, но вдруг снова схватил и спрятал в карман. Тут дверь распахнулась, и в кабинет быстро вошел Гэндальф.

— Привет! — сказал Бильбо. — А я уже думал — появишься, или как.

— Я рад, что ты появился, — ответил маг, садясь в кресло. — Хотел вот тебя застать и перекинуться парой слов напоследок. Надо думать — по-твоему все получилось отлично, как и затеял?

— Ну да. Только вот вспышка эта — как обухом по голове. Я сам опешил, а про других и говорить нечего. Ты, надо думать, подкинул?

— Я. Ты мудро скрывал кольцо, все эти годы, и я подумал — нужно что-то устроить, для гостей твоих, чтобы хоть как-нибудь объяснить, почему ты вдруг так исчез.

— И испортить мне шутку. Вечно ты, старый, суешься всегда, — Бильбо засмеялся. — Только, наверно, тебе лучше знать, как всегда.

— Лучше... Когда есть что знать. Насчет всего этого дела я не особо уверен. Теперь оно подошло к развязке. Ты получил свою шутку, обидел и растревожил чуть ли не всю родню, и дал повод чтобы тебе теперь мололи кости девять дней подряд, всей страной. А то и девяносто девять. Дальше в лес?

— Да, Гэндальф. Мне нужен отдых, отдых очень долгий, я тебе говорил. Может быть насовсем — вряд ли вернусь. Да, в общем, и не думаю возвращаться. И все устроил уже. Стар я, Гэндальф. С виду-то нет, а в глубине души чувствовать начинаю. Хорошо сохранился, как же! — Бильбо фыркнул. — Видишь ли, я чувствую будто тонкий весь, вроде размазанный, если ты понимаешь... Будто масло по слишком большому куску хлеба размазали. Все это как-то не так. Мне нужна перемена — ну, что-то такое.

Гэндальф смотрел на него пристально и с любопытством.

— Нет, кажется и в самом деле не так, — сказал он задумчиво. — Нет, знаешь, Бильбо, я все-таки думаю — твоя затея, похоже, лучший выход.

— Ну, лучший, не лучший, а я решился. Я снова горы хочу увидать, Гэндальф, горы. А потом найти место где смогу отдыхать. В спокойствии, в тишине, чтобы родня эта вокруг не совалась, и чтобы гости проклятые не висли на колокольчике. Я бы нашел что-нибудь — где можно закончить книгу. Я придумал хороший конец: «И после этого он счастливо жил до конца своих дней».

Гэндальф рассмеялся.

— Надеюсь будет. Только вот никто ее не прочтет, неважно чем она кончится.

— О-о, может быть и прочтут, в грядущем... Фродо вон уже прочитал немного, сколько пока написалось. Ты за ним приглядишь глазком, ладно?

— Обоими — как получится.

— Попроси я — он бы, конечно, со мной пошел. Он, между прочим, просился, как раз перед Угощением. Только по-настоящему он не хочет — пока что. Я-то глушь хочу повидать перед смертью, и Горы. А он все-таки Хоббитанию любит, леса любит, поля, речки. Ему здесь должно быть славно. Я ему, понятно, все оставляю, кроме парочки безделушек... Надеюсь он будет счастлив, когда обвыкнется сам по себе. Пора самому себе хозяином стать.

— Все? Кольцо тоже? Ты же согласился — помнишь?

— Ну-у... — Бильбо замялся. — Ну да, вроде было.

— Где оно?

— В конверте, если хочешь знать, — сказал Бильбо с раздражением. — Там, на каминной полке... Ну нет, нет! Здесь оно, у меня, в кармане, — он помешкал. — Что же такое! — сказал он себе, тихо. — Хотя что такого? Пусть и останется.

Гэндальф еще раз оглядел Бильбо, очень сурово. Глаза его заблестели.

— Я думаю, Бильбо, — сказал он тихо, — что на твоем месте я бы его оставил. А ты — не хочешь?

— Ну, хочу... И нет. Вот время пришло, а я расставаться с ним не хочу, никак... Да и не вижу зачем, правда! Почему ты этого хочешь? — голос Бильбо странно переменился — он стал резким от подозрения и досады. — Ты всегда ко мне приставал из-за моего кольца, и хоть бы раз про что другое спросил, что я привез тогда.

— Да, но мне пришлось к тебе приставать! Я хотел правды. Это было важно. Волшебные кольца, они... Они, видишь, волшебные — необычные, и не на каждом углу лежат. Твое кольцо мне интересно было, можно сказать, как магу, и до сих пор интересно. Если ты снова уходишь, мне надо знать где оно. А еще я думаю, что с тебя кольца хватит. Тебе, Бильбо, оно больше не пригодится. Если я только не ошибаюсь вконец.

Бильбо вспыхнул. Глаза его загорелись злобным огнем, добродушное лицо ожесточилось.

— Это почему же? — воскликнул он. — И вообще, что за дело тебе до моего добра? Оно мое! Я нашел его! Оно пришло ко мне!

— Да, да, да. Только злиться зачем?

— Если уж я и злюсь, это ты виноват! Оно мое, я тебе говорю. Мое собственное. Моя прелесть. Да, моя прелесть!

Лицо Гэндальфа оставалось внимательным и суровым. Только мерцание в глубоких глазах выдавало испуг и тревогу.

— Так его уже называли. Не ты только.

— А теперь я говорю. Что — нельзя? Ну, говорил так Голлум, однажды, — сейчас оно не его, а мое! И оно у меня и будет, я говорю!

Гэндальф поднялся и сурово сказал:

— Если так, то ты просто дурак, Бильбо! Все ясно, ясней с каждым твоим новым словом! Оно слишком сильно сцепило тебя. Отпусти его! А тогда уйдешь сам, и станешь свободным.

— Я сделаю что решил, и буду делать что захочу! — крикнул Бильбо упрямо.

— Легче, легче, мой дорогой хоббит. Всю твою долгую жизнь мы были друзьями, и ты мне кое-что должен... Ну, давай! Делай что обещал — оставь его!

— Ага! Если сам его захотел, так и скажи! — выкрикнул Бильбо. — Только ты его не получишь! Мою прелесть я не отдам, говорю тебе! — рука метнулась к рукояти маленького меча.

Глаза Гэндальфа вспыхнули.

— Скоро настанет черед рассердиться и мне! Скажешь так еще раз — я это сделаю. Увидишь тогда Гэндальфа Серого без плаща!

Он сделал шаг к хоббиту, и словно бы вырос, стал еще более грозным. Тень его заполнила комнатушку.

Тяжко дыша, Бильбо отшатнулся к стене; рука его сжалась в кармане в кулак. Пару мгновений они стояли так, друг перед другом, и воздух в комнате тихо звенел. Гэндальф не сводил с хоббита глаз; руки у Бильбо расслабились, он задрожал.

— Что это на тебя нашло, Гэндальф, не знаю... Ты раньше таким никогда не был... А в чем дело вообще? Оно ведь мое? Я нашел его, и Голлум меня бы убил, если бы у меня его не было! Я не вор, мало ли что он говорил.

— Я тебя вором не называл никогда. И я тоже не вор. Я пытаюсь тебя не ограбить, а помочь тебе, Бильбо! Доверял бы ты мне, как прежде...

Он отвернулся, тень его сжалась, и он опять превратился в серого старика, сгорбленного, под грузом тревог. Бильбо провел рукой по глазам.

— Прости, — он вздохнул. — Что-то со мной до того странное... Но все же и камень с плеч, не беспокоиться про него больше. Оно у меня из головы не идет, в последние дни, знаешь... А иногда чувствую — словно глаз на меня смотрит какой-то. Все время хочу надеть его и исчезнуть. Или думаю — как оно там, целое? И вытаскиваю, чтобы проверить. Пытался на ключ запирать, так нет покоя когда оно не в кармане. Не знаю и почему. Кажется, я так и не смогу решиться.

— Тогда доверься мне. У меня все вполне решено. Уходи, и оставь его. Откажись от него! Отдай его Фродо, а я за ним присмотрю.

С мгновение Бильбо стоял в напряжении и нерешительности. Наконец он вздохнул.

— Ладно, — сказал он с усилием. — Отдам.

Потом пожал плечами и улыбнулся совсем печально.

— В конце концов, я и Угощение-то затеял чтобы раздарить кучу подарков, а заодно уж чтоб как-нибудь легче было с этим покончить... Легче, в конце концов, не стало, но вот затею всю испортить жалко. Да и шутку только сгубить.

— А то! Пропал бы единственный смысл который я вообще вижу, в этой затее.

— Ну что ж... Оно переходит к Фродо со всем остальным, — Бильбо глубоко вздохнул. — Теперь мне и правда нужно идти, а то еще кто-нибудь поймает. До свидания я сказал, а еще раз — не вынесу.

Он взял свой мешок и двинулся к двери.

— Кольцо все еще у тебя в кармане, — сказал маг.

— Ну, у меня!.. А с ним мое завещание и все другие бумаги. Забери все и распорядись за меня. Так будет надежней всего.

— Нет! Кольца мне не отдавай! Положи на каминную полку... Здесь с ним ничего не будет, пока Фродо придет. Я его подожду.

Бильбо вынул конверт и хотел положить рядом с часами, но рука его дернулась, и конверт упал на пол. Не успел он поднять его как маг наклонился, подхватил конверт и положил на место. По лицу хоббита снова пробежала гневная судорога — и вдруг исчезла, уступив место облегченному взгляду. Бильбо рассмеялся.

— Ну, вот и все! Вот я и ухожу!

Они вышли в прихожую. Бильбо взял с подставки любимую трость, потом свистнул. Из разных комнат вышли три гнома.

— Все готово? Все упаковано и подписано?

— Все, — был ответ.

— Что ж, значит в путь!

И вышел за дверь. Ночь была ясной, черное небо — усеяно звездами. Он поглядел в небо, втянул носом воздух.

— Как здорово! Как здорово снова в дорогу, в дорогу по Тракту, с гномами! Вот чего я так страшно хотел, целые годы! Прощай! — он обернулся на свой старый дом и поклонился двери. — Прощай, Гэндальф!

— До свидания, Бильбо! Пока — до свидания. Ты хоббит старый-бывалый, а то, пожалуй, и мудрый — будь осторожен, и берегись!

— Беречься! Мне все равно. Обо мне не тревожься! Я счастлив как давно не бывал, а это значит очень немало! Но время пришло. Наконец-то меня уносит...

Тихим голосом, будто себе самому, он мягко пропел в темноте:


У двери начиная свой путь,

убегает в просторы дорога.

Мне идти, и нигде не свернуть,

я уже далеко от порога.


Я ступаю быстрей и быстрей,

я шагну на большак, повстречаю

много свежих вестей,

много новых путей...

Ну, а дальше куда я? Не знаю.


Он замолчал на миг. Затем, не говоря больше ни слова, отвернулся от огней и голосов на лугу, обошел сад — за ним три его спутника, — и заторопился длинной покатой тропой. Перемахнул внизу через изгородь, и взял дорогу к низинам, исчезнув в ночи как шелест ветра в траве.

Гэндальф постоял немного, глядя вслед, в темноту.

— До свидания, Бильбо, мой дорогой хоббит... До нашей следующей встречи! — проговорил он вполголоса и ступил назад в дом.



Фродо не замедлил явиться и увидел, что Гэндальф сидит в полутьме, глубоко задумавшись.

— Ушел? — спросил Фродо.

— Да. Ушел наконец.

— Я хотел... То есть надеялся, до сегодняшнего вечера, что это все просто шутка. Хотя в душе знал, что он на самом деле собирался идти. Он всегда шутил про серьезное... Почему я раньше не пришел! Просто бы проводить.

— Да нет, он так и хотел ускользнуть, незаметно в конце. Не огорчайся так. С ним все будет в порядке, теперь. Он оставил тебе конверт. Вон там!

Фродо взял с каминной полки конверт, оглядел, но открывать не стал.

— Там должно быть завещание и все остальные бумаги, — сказал маг. — Теперь ты хозяин Торбы. И еще, полагаю, ты найдешь там золотое кольцо.

— Кольцо! Он его что — оставил мне? С чего бы. Впрочем может и пригодится.

— Может и пригодится... А может и нет. Я бы на твоем месте его не трогал. Береги его, и никому не болтай! Ладно, я — спать.



Как хозяин Торбы-на-Круче, Фродо должен был прощаться с гостями — мучительная обязанность. Слухи о странных событиях уже облетели весь луг, но Фродо только и говорил, что «несомненно, утром все прояснится». К полуночи за особо важным народом прикатили повозки. Они отъезжали одна за другой, полные сытых-пресытых, но исполненных неутоленного любопытства хоббитов. Пришли садовники и вывезли в тачках того кто ненароком остался.

Ночь медленно проходила. Взошло солнце. Хоббиты поднялись гораздо позднее. Утро шло своим чередом. Явился народ (кого звали) и принялся собирать шатры, убирать столы и стулья, ножи и ложки, бутылки, тарелки, кадки с цветами и фонари, хлопушечную бумагу, забытые сумки, перчатки и носовые платки, несъеденную еду (такой было совсем ничего). Потом пришел еще кое-кто (этих уже не звали): Торбинсы, Умниксы, Болжиры, Туки, и прочие — кто жил или остановился неподалеку. К полудню, когда очухались даже те кто всех переел, у Торбы-на-Круче собралась большая толпа — незваных, но не то чтобы нежданных гостей.

Фродо ждал на крыльце — с улыбкой, но весьма усталый и озабоченный. Он приветствовал всех собравшихся, однако сообщить имел немногим более прежнего. Ответ на все расспросы был у него простой: «Господин Бильбо Торбинс ушел, и, насколько я знаю, ушел навсегда». Кое-кого он пригласил войти — Бильбо оставил для тех «посылки».

В прихожей громоздилась куча разнообразных пакетов, свертков, мелкой мебели. К каждой вещи была подвязана бирка; вроде таких:

«Аделарду Туку, в его личную собственность, от Бильбо» — на зонтике. Аделард потаскал множество зонтиков без всяких бирок.

«Доре Торбинс, в память о долгой переписке, с любовью от Бильбо» — на огромной корзине для бумажного мусора. Дора приходилась сестрой Дрого, и была самой старой из живых родственниц Бильбо и Фродо. Ей было девяносто девять, и за более чем полвека она настрочила кипы добрых советов.

«Милу Ройлу, с надеждой, что пригодится, от Б.Т.» — на золотом пере с бутылочкой чернил. Мил никогда не отвечал на письма.

«Анжелике впрок, от дядюшки Бильбо» — на круглом выпуклом зеркальце. Анжелика была из молодых Торбинсов; она слишком явно считала свое личико очаровательным.

«В библиотеку Гуго Тугобрюхсу, от пополнителя» — на книжной полке (пустой). Гуго постоянно брал читать книги, которые не совсем каждый раз возвращал.

«Любелии Лякошель-Торбинс, в подарок» — на коробке с серебряными ложками. Бильбо догадывался, что это она захватила почти всего ложки, пока он странствовал Туда-и-Обратно. Любелия знала об этом прекрасно, и когда пришла позже днем, намек сразу уразумела, но и ложки взяла.

Это было лишь несколько из приготовленных подарков. За долгую жизнь Бильбо нора его захламилась изрядно. Норы у хоббитов захламляются постоянно; виной тому в немалой степени являлся обычай раздавать подарки на день рождения. Нельзя, правда, сказать, что подарки бывали каждый раз новые (пара образцов старого мусома забытого предназначения обошла таким образом всю округу). Но Бильбо обычно дарил новое, а что получал — хранил. Старая нора потихоньку теперь расчищалась.

Каждый из этой кучи всевозможных прощальных подарков имел свою бирку; их подписывал лично Бильбо. Кое-какие были с намеком, или с какой-нибудь шуткой, но большей частью, конечно, вещи дарились потребные, и тому кто им будет рад. Хоббиты победнее, особенно с Торбина вала, радовались даже очень. Старику Гэмжи досталась пара мешков картошки, новая лопата, шерстяной жилет, и флакон с притиранием для суставов. Старый Рори Брендизайк, в благодарность за обильное гостеприимство, получил дюжину бутылок «Старой Вингради» — крепленого красного из Южной чети (весьма теперь выдержанного — заложил его батюшка Бильбо). Рори простил Бильбо все, и с первой же бутылки провозгласил «парнем что надо».

Много чего оставалось для Фродо. Само собой все главные ценности, все книги, картины, больше чем нужно мебели — все переходило к нему. Насчет же денег или насчет драгоценностей не было ни намека, ни слова; ни монетки, ни бусинки никому не досталось.



День потонул в хлопотах. С быстротой пожара распространился неверный слух будто хозяйство раздается бесплатно, и вскоре в Торбу набился народ — де́ла здесь никому никакого не было, но выставить никого также не удавалось. Бирки посрывали и посмешали; вспыхнула перебранка. Кое-кто прямо в прихожей стал меняться и торговать подарками; другие пытались удрать с какой-нибудь мелочью для них не предназначавшейся, или еще с чем-нибудь — что осталось вроде как без присмотра или без хозяина. Дорогу к воротам загромоздили тележки и тачки.

В разгар суматохи явились Лякошель-Торбинсы. Фродо отправился передохнуть, и оставил своего приятеля Мерри Брендизайка присмотреть за вещами. Когда Отто громогласно потребовал Фродо, Мерри вежливо поклонился:

— Ему нездоровится. Он отдыхает.

— В смысле прячется, — уточнила Любелия. — Все равно — мы хотим его видеть, и мы его увидим! Иди, и так ему и скажи!

Мерри надолго ушел, так что они успели обнаружить ложки — свой прощальный подарок. Это их не успокоило. В конце концов их провели в кабинет. Фродо сидел за столом, перед кипой бумаг. Вид у него был нездоровый — во всяком случае не слишком приветливый. Он поднялся, нащупывая что-то в кармане, но разговаривал вполне учтиво.

Вели себя Лякошель-Торбинсы просто оскорбительно. Начали они с того, что стали предлагать бросовые цены (что твои друзья) за дорогие вещи без бирок. Когда Фродо сообщил, что в раздачу идут только предметы которые специально отобрал Бильбо, они заявили, что все это еще как неспроста.

— Мне ясно только одно, — объявил Отто. — Что ты руки себе на этом нагрел очень неплохо. Требую показать завещание!

Не усынови Бильбо своего племянника, наследником стал бы он сам. Он тщательно перечитал завещание и фыркнул. К несчастью оно было очень ясным и точным (как и положено по закону, который, среди прочего, требовал семь свидетельских подписей в красных чернилах).

— Опять обвели! — сказал он супруге. — Прождать шестьдесят лет! Ложечки? Что за чушь!

И он щелкнул пальцами перед носом у Фродо и затопал прочь. Но от Любелии избавиться было не так просто. Немногим позже Фродо вышел из кабинета — взглянуть как дела — и увидел, что она все еще вертится в Торбе, обшаривает уголки и выстукивает полы. Он решительно провел ее вон, избавив от нескольких небольших (но весьма ценных) вещиц, которые невзначай завалились к ней в зонтик. Лицо Любелии напряглось от усилий, словно она пыталась сообразить на прощанье какой-нибудь уже смертельный укол; однако, обернувшись на ступеньках, только сказала:

— Ты об этом еще пожалеешь, сопляк! Ты-то чего не ушел, тоже? Ты вообще с какого тут бока? Ты же не Торбинс, ты... Ты... Ты же Брендизайк!

— Слыхал, Мерри? — позвал Фродо, запирая за Любелией дверь. — Меня оскорбили, если хочешь.

— Тебе комплимент сделали, — отозвался Мерри Брендизайк. — Какой из тебя Брендизайк-то?



Потом они обошли дом и выдворили трех юнцов (двух Умниксов и одного Болжира), которые простукивали стены в одном из погребов. Еще Фродо подрался с юным Санчо Пышноступом (внуком старика Одо) — тот начал раскопки в главной кладовке (где, как ему показалось, обнаружилась пустота). Слухи о Бильбовом золоте возбудили как любопытство, так и надежду; баснословное золото (добытое непонятно как, если не явно злодейски), как известно каждому, кто нашел — тому и досталось (если не помешали искать).

Одолев Санчо и выпихнув его за порог, Фродо повалился на стул в прихожей.

— Пора закрывать лавочку, Мерри. Запирай дверь, и сегодня больше никого не пускай, пусть хоть с тараном придут.

И он пошел оживиться запоздалой чашкой чая. Едва он присел, как донесся тихий стук в дверь. «Опять Любелия, что ли, — подумал Фродо. — Видать измыслила-таки чем меня доконать, и даже вернулась. Подождет».

Он стал пить чай дальше. Стук повторился, гораздо громче, но Фродо не обратил на него внимания. Вдруг в окне показалась голова мага.

— Если ты меня не впустишь, Фродо, я заколочу дверь тебе в нору, и пробуравлю этой дверью всю Кручу!

— Гэндальф! — вскричал Фродо, бросаясь в прихожую. — Я сейчас, мигом! Заходи! Заходи! Я думал это Любелия.

— Тогда прощаю... Видел недавно — катила к Приводью, в двуколке. Лицо такое, что молоко скисло бы.

— Я уже сам чуть не скис. Честно — к Бильбову кольцу примерялся. Так и хотелось исчезнуть.

— Не делай этого! — Гэндальф уселся. — Поосторожнее с этим кольцом, Фродо. По правде, я частью об этом и пришел поговорить, напоследок.

— А в чем дело?

— Что ты про него знаешь, уже?

— Только что рассказывал Бильбо. Я-то слышал его историю — как он его нашел, и как оно ему пригодилось — в путешествии, в смысле.

Какую, интересно, историю?

— А-а... Не ту которую он рассказал гномам, и которую записал в свою книгу. Мне он рассказал все по правде, почти сразу как я сюда переехал. Говорил, мол, ты его так и замучил, пока он тебе все не выложил, так что и мне надо бы знать. «Между нами без тайн, Фродо, но чтобы между нами, и только. Оно все равно мое».

— Любопытно. Ну, а ты что обо всем этом думаешь?

— Если ты в смысле всей этой выдумки про «подарочек», я думаю, что правда гораздо больше похожа на правду. И не пойму — зачем все так было перевирать, вообще? На Бильбо это было никак не похоже, в общем. Я еще подумал — странно все это.

— Вот и я тоже подумал. Но у кого такие сокровища — с тем странные вещи случаются... Пусть это будет тебе предупреждение, будь очень с ним осторожен! У него может быть и другая сила, не просто взял да исчез, когда захотел.

— Не понимаю.

— Да и я тоже... Кольцо это мне стало интересно совсем недавно, особенно с прошлой ночи. Но ты не волнуйся. Вот только послушай моего совета — надевай его в крайнем случае. Или не надевай вообще! По крайней мере умоляю тебя, смотри чтоб не пошли разговоры, чтобы никто не заподозрил чего. Говорю тебе снова — береги его, и никому не болтай!

— Ты сплошная загадка! Чего ты боишься?

— Точно не знаю. Поэтому больше ничего не скажу. Может быть что-нибудь и расскажу — когда вернусь. Я ухожу, Фродо, и прямо сейчас. Так что покуда — прощай.

Он встал.

— Прямо сейчас! Вот тебе раз! Я думал хотя бы на недельку останешься! Я рассчитывал, что поможешь.

— Я-то и собирался. Да вот пришлось передумать. Меня, возможно, не будет довольно долго, но я все равно тебя навещу, как только получится. Не жди меня как обычно, я появлюсь тайком. Прилюдно у вас я часто появляться теперь не буду. Вижу меня тут окончательно невзлюбили. Говорят от меня только морока, никакого покоя нет. А кое-кто уже и всерьез винит — дескать похитил Бильбо, а там и хуже чего. Если хочешь знать, мы с тобой, оказывается, сговорились, чтобы его богатства прибрать.

— Кое-кто! Ты про Отто с Любелией? Фу! Я бы и Торбу им отдал, и все на свете, только бы Бильбо вернуть, или с ним скитаться уйти. Я люблю Хоббитанию, да, но уже как-то начинаю жалеть, что не ушел тоже. Не знаю — увижу его когда-нибудь?

— Я тоже не знаю. И не знаю много еще чего. А теперь прощай! Будь осторожней! И поджидай меня - особенно когда ждать надо меньше всего... Прощай!

Фродо проводил его до дверей. Гэндальф помахал ему на прощание и ушел, шагая быстро как Фродо раньше не замечал, только хоббит подумал, что старый маг необычно ссутулился, словно под тяжкой ношей. Вечер сгущался, и закутанная в плащ фигура быстро исчезла в сумерках.

Они расстались надолго.



Глава II

ТЕНЬ ПРОШЛОГО



Разговоры не утихли ни за девять, ни даже за девяносто девять дней. В Норгорде (и разумеется во всей Хоббитании) второе исчезновение Бильбо Торбинса обсуждали «целый год и целый день», а вспоминали намного дольше. Оно превратилось в сказку, из тех что детишкам-хоббитам рассказывают у камелька, и в конце концов Тронутый Торбинс, исчезающий с треском и блеском, и возникающий вновь с мешками злата и драгоценностей, стал любимым сказочным хоббитом, и жил еще долго после того как истинные события позабылись.

Между тем общее мнение по соседству было таково, что Бильбо, и всегда вполне чокнутый, наконец сошел с ума окончательно и сбежал в дикое поле. Там он, без сомнения, свалился в пруд или реку, и пришел к печальному, но вряд ли безвременному концу. Вина, в основном, возлагалась на Гэндальфа.

— Оставил бы, что ли, этот проклятый маг Фродо в покое! — говорили хоббиты. — Глядишь тот и остепенится, и наберется какого ума,

И судя по всему, маг оставил того в покое, и тот остепенился; только никакого «ума», как видно, вовсе не «набирался». Разумеется за ним сразу закрепилась Бильбова слава чудаковатого. Траур он соблюдать отказался, и на следующий год задал угощение в честь стодвенадцатилетия Бильбо, которое назвал «Сто двенадцать чашек». Название, впрочем, было слишком громкое — пригласили только двадцать гостей (хотя трапеза была не одна, и всякий раз «питье дождем, еда снегопадом», как говорят хоббиты).

Фродо взял за обычай год за годом на День рождения Бильбо устраивать Угощения. Кое-кто этому весьма удивлялся, но наконец привыкли. Он говорил, что не думает будто Бильбо мертв. А когда его спрашивали: «Ну, и где ж он тогда?» — то пожимал плечами.

Жил он один, как Бильбо, только друзей у него было много, особенно среди молодежи (в основном среди потомков Старого Тука) — тех кто любил Бильбо в детстве, и частенько околачивался в Торбе-на-Круче (например Фолко Умникс и Фредегар Болжир). Друзьями самыми близкими были Перегрин Тук (который обычно отзывался на «Пин») и Мерри Брендизайк (которого по-настоящему звали «Мериадок», но об этом вспоминалось нечасто). С ними Фродо избродил всю страну. Однако чаще блуждал в одиночестве; к изумлению здравомыслящих хоббитов, иногда его замечали совсем далеко от дома, как он гуляет в холмах и лесах под светом звезд. Мерри и Пин подозревали, что временами он навещает эльфов, как Бильбо.



Время шло. Стали замечать, что и Фродо вроде как хорошо «сохранялся» — внешне он оставался крепким и живым хоббитом сразу после своих «двадцати». «Кому везет — так во всем», — говорили о нем. Но лишь когда Фродо подошел к пятидесяти, начали думать, что «в этом что-то не так».

Сам Фродо, свыкшись со всей переменой, обнаружил, что быть хозяином себе самому, и господином Фродо Торбинсом из Торбы-на-Круче — очень даже приятно. Несколько лет он был совершенно счастлив, и о будущем особо не беспокоился. Но (не вполне отдавая себе в этом отчет) постепенно начинал сожалеть, что не ушел вместе с Бильбо. Временами, особенно осенью, он стал уходить в глушь; в странных картинах ему стали грезиться горы — которых он никогда не видел. Он стал говорить себе: «Может и сам уйду за Реку, как-нибудь». На что в голове всегда отзывался ответ: «Как-нибудь потом».

Так продолжалось пока не подошел к концу четвертый десяток, и пятьдесят лет уже оказались не за горами. Пятьдесят было числом которое, как казалось, имело некую важность (или что-то предвозвещало); во всяком случае, именно в этом возрасте на Бильбо рухнули приключения. Фродо потерял покой. Старые тропы, казалось, уже все были исхожены; он смотрел на карты, и представлял что лежало за краями листа — на картах сделанных в Хоббитании за ее границами зияли только белые пятна. Он стал уходить все дальше, и чаще наедине, а Мерри и остальные друзья с тревогой за ним наблюдали. Часто видели как он гуляет и беседует со странными путниками, которые стали в Хоббитании теперь появляться.



Ходили слухи о диковинных делах за границей; Гэндальф к тому времени не появлялся и не присылал вестей уже несколько лет, и Фродо собирал все новости которые мог. Эльфы, в Хоббитании бывавшие редко, теперь шли на запад через леса, вечерами; они шли и не возвращались — уходили из Средиземья, и их больше не заботили его тревоги. Были гномы, в необычных количествах; Хоббитанию пересекал древний Восточный тракт, кончаясь на западе у Серых гаваней, и гномы всегда ходили этой дорогой в копи на Синие горы. От них в основном хоббиты и получали вести о дальних краях (если гномам было угодно; говорили они обычно немного, а хоббиты больше того не спрашивали). Но теперь Фродо часто встречал странных гномов из дальних краев, которые на Западе искали приюта. Они были встревожены, а некоторые говорили шепотом о Враге и о стране Мордор.

Слово это хоббиты знали только по легендам темного прошлого, тенью в глубинах памяти; оно было зловещим, лишало покоя. Казалось, что Белый Совет выдворил лиходейство из Мерклого леса лишь чтобы оно, в большей власти, вновь водворилось в древних твердынях Мордора. Говорили, что Черная цитадель отстроена заново, что оттуда повсюду распространяется мощь, что далеко на юго-востоке пылает война и силится страх. В горах снова множились орки. Тролли вышли из логов, и больше не тупоумные, а коварные и вооруженные страшным оружием. И обиняками, вполголоса, говорили о тварях много страшнее — но имени таким не было.



Конечно далеко не все эти слухи доходили до обычных ушей. Но даже самые глухие невежды, самые замшелые домоседы теперь ведали странные вещи, а те кого дела приводили к границам — те видели сами. Слухи проникли даже в уютную хоббитанскую глубь (даром что большинство над ними по-прежнему продолжало смеяться). В один вечер, весной в год пятидесятилетия Фродо, в «Зеленом драконе», в Приводье, состоялся примечательный в смысле этого разговор.

В одном углу у огня сидел Сэм Гэмжи, напротив — Тед Пескач, сын мельника; было много других деревенских, которые слушали.

— Странные, конечно, сегодня вещи слыхать, — сказал Сэм.

— А-а, — отозвался Тед. — Слыхать, коли слушаешь. А я каминных сказочек да детских рассказочек могу и дома послушать, коли захочется.

— Можешь, чего говорить. А я скажу — в каких правды и больше чем ты кумекаешь. Не с пустого ведь места они берутся? Возьми вон драконов.

— Нет, благодарю покорно. Был мальчишкой — наслушался, а теперь-то мне эти сказки с чего ради? В Приводье только один дракон, и тот зеленый, — сказал Тед, вызвав всеобщий хохот.

— Ну ладно, — сказал Сэм, расхохотавшись вместе со всеми. — А люди-деревья, эти великаны? Говорят одного, выше дерева, видали не так давно, за Северной топью.

— И кто говорит?

— Ну, хотя бы мой брат двоюродный, Хэл. Он работает у господина Умникса в Закручье, и ездит в Северную четь на охоту. Он видал одного.

— Видал говорит? Может и видал. Твой Хэл всегда говорит, что что-то видал. Может и видал — чего не видал.

— Но тот был огромный, как вяз, и ходил. Одним шагом три сажени — как полвершка!

— Ну тогда спорю, что это было не полвершка. Вяз-то он и видал, небось.

— Но тот-то ведь шел, говорю тебе! Да и нет на Северной топи никаких вязов.

— И как же он его видал тогда? — сказал Тед.

Захлопали и засмеялись; Тед, похоже, выиграл очко.

— И все равно, ведь ты не поспоришь — у нас тут целая куча народу, не один Хэлфаст наш, что тоже всяких чудны́х повидали, что через Хоббитанию ходят. Это что мимо идут, заметь, а еще больше кого назад заворачивают, на границе. У рубежных никогда столько дела не было. А еще говорят, я слыхал, что эльфы уходят на запад. Говорят — идут к гаваням, туда, за Белые башни...

Сэм неопределенно махнул рукой — ни он, никто другой не знал как далеко было до Моря, за старыми башнями, за западными границами Хоббитании. Но издавна держалось предание — где-то далеко лежат Серые гавани, где порой поднимают парус эльфийские корабли — чтобы никогда не вернуться.

— Плывут они и плывут, уплывают за Море, уходят на Запад, уходят от нас, — сказал Сэм наполураспев, торжественно и печально раскачивая головой.

Тед расхохотался.

— Так это всяк знает, кто в старые сказки верит. Чего б нового рассказал. Только, не пойму, нам-то с тобой что с этого? Плывут — и пускай себе. Я вот ручаюсь — ни ты не видал, как они там плывут, и вообще никто в Хоббитании.

— Ну, не знаю, — сказал Сэм задумчиво.

Он однажды вроде видел эльфа в лесу, и все надеялся, что однажды увидит снова. Из слышанных в детстве историй такие отрывки из сказок, остатки преданий об эльфах, как знали их хоббиты, волновали Сэма больше всего.

— Есть кое-кто даже в наших краях, кто знает Дивный народ, и про них ведает новости. Вон господин Торбинс, у которого я работаю. Он тоже рассказывал, что они уплывают, и он немного знает про эльфов. А старый господин Бильбо знал еще больше. Мы много с ним говорили, когда я маленький был.

— О-о, так они оба сдвинутые, — Тед кивнул. — Старый Бильбо точно был сдвинутый, и Фродо теперь туда же. Ежель ты свои новости там берешь, ерунды тебе не занимать, конечно... Ладно, дружки, я — домой. Ваше здоровьичко!

Он осушил свою кружку и шумно вышел на улицу.

Сэм сидел молча и больше не говорил. Ему было о чем поразмыслить. Например много работы было по саду в Торбе, и завтра у него намечается очень занятой день, лишь бы вёдро. Трава так и росла. Только думалось Сэму совсем о другом... Чуть погодя он вздохнул, поднялся и вышел.

Был ранний апрель; небеса прояснялись после тяжелого ливня. Солнце зашло, и бледный прохладный вечер тихо растворялся в ночь. Сэм шел домой под ранними звездами, через Норгорд и вверх по Круче, и насвистывал — задумчиво и тихонько.



Как раз в это время после долгого отсутствия объявился Гэндальф. После Угощения его не было три года. Затем он мимоходом наведался, и снова ушел, внимательно оглядев Фродо. Затем год-два появлялся довольно часто; неожиданно приходил с темнотой, и не предупредив уходил до рассвета. Чем занят и где странствует не рассказывал, интересовался в основном пустяковыми новостями о делах Фродо и о его здоровье.

Потом вдруг приходить перестал. Девять лет Фродо его не видел и ничего о нем не слышал. Он даже стал думать, что маг никогда не вернется, что ему больше нет дела до хоббитов. Но тем вечером когда Сэм шел домой, и опускались сумерки, раздался когда-то знакомый стук в окно кабинета.

Фродо приветствовал старого друга с огромной радостью. Не сводя глаз они рассматривали друг друга.

— Ну как! — спросил Гэндальф. — Все в порядке? А ты, Фродо, не изменился!

— Да и ты, — сказал Фродо.

Однако про себя подумал, что Гэндальф постарел, и вид у него стал изможденный. Он пристал к магу с расспросами — как у того дела, что происходит в мире; они погрузились в беседу и засиделись далеко за полночь.



На следующее утро, после позднего завтрака, они уселись у открытого окна в кабинете. В очаге пылал яркий огонь, хотя солнце уже пригревало, а ветер дул южный. Все было свежим, молодая весенняя зелень мерцала в полях и на кончиках веточек-пальцев.

Гэндальф вспоминал о весне когда, почти восемьдесят лет назад, Бильбо убежал из Торбы-на-Круче без носового платка. Волосы мага, возможно, стали белее чем были тогда, брови и борода, возможно, длиннее, а лицо — еще больше исполосовано морщинами мудрости и забот. Но глаза оставались яркими как всегда, и курил он и пускал голубые колечки с такой же сноровкой и смаком.

Теперь он курил в тишине — Фродо, глубоко задумавшись, сидел не двигаясь. Даже в свете утра он чувствовал мрачную тень новостей которые принес Гэндальф. Наконец он нарушил молчание.

— Прошлой ночью ты начал рассказывать странные вещи про мое кольцо. А потом перестал — такие дела, мол, лучше оставить до света. Ты не думаешь, что лучше сейчас и закончить? Говоришь кольцо опасное, куда опаснее чем я догадываюсь. Каким образом?

— По-всякому. Оно куда могущественнее чем поначалу я сам решался себе представить. Такое могущественное, что в конце совершенно одолело бы любого смертного кто им владел. Оно бы им овладело.

Давным-давно в Эрегионе были откованы Эльфийские кольца — волшебные кольца, как вы их называете, — и все они были, конечно, разные. Одни сильнее, другие слабее. Что слабее — были только пробой в ремесле, прежде чем оно выросло в полную силу. Для кузнецов-эльфов такие кольца были всего лишь безделкой — хотя все же, по-моему, для смертных опасной. Но Великие кольца, или Кольца власти, — те были гибельны.

Смертный, Фродо, у которого есть одно из Великих колец, не умирает. Он не стареет, и жизни ему не прибавляется. Он просто остается прежним, пока наконец не начинает мучиться каждой минутой. А если он часто надевает кольцо, чтобы сделаться невидимкой, то растворяется, и в конце концов невидимкой становится навсегда, и бродит в сумерках под оком черной силы, которая правит Кольцами. Да, раньше или позже — позже если он сильный, или с добрыми намерениями начинал, только ни силы, ни добрых стремлений надолго не хватит — раньше или позже черная сила поглотит его.

— Ужас какой! — промолвил Фродо.

Они опять надолго умолкли. Из сада доносилось щелканье — Сэм стриг траву.



— И давно ты это узнал? — спросил наконец Фродо. — И сколько знал Бильбо?

— Бильбо знал не больше того что тебе рассказал, я уверен. Он, понятно, не оставил бы тебе ничего такого — что мог подумать будет опасно, даром что я обещал за тобой присмотреть. Он считал, что кольцо просто очень красивое, и очень полезное когда надо, а если в чем-то и было что-то не так, что-то странное — так дело было в нем, в нем самом. Он говорил, что оно у него «все из головы не идет», и все время о нем беспокоился, но даже не подозревал, что во всем винить нужно было само кольцо. Хотя и выяснил, что за этой штукой нужно следить — оно вроде как не всегда было одно и то же размером и весом, странным образом сжималось и расширялось, и могло вдруг соскользнуть с пальца, где туго сидело.

— Да, он предупреждал меня об этом в последнем письме, Так что я всегда хранил его на цепочке.

— И очень мудро, — Гэндальф кивнул. — А что до своей долгой жизни, то Бильбо никогда не связывал ее с кольцом, вообще. Он ставил ее в заслугу себе самому, и очень этим гордился. Хотя ему становилось все неспокойнее и тревожнее. «Тонкий и размазанный», он говорил. Значит кольцо уже подчиняло его.

— И давно ты все это знал? — опять спросил Фродо.

— Что это? Я, Фродо, знаю много всякого, что́ знают только Мудрые... Если ты имеешь в виду «знал об этом кольце», то я до сих пор, можно сказать, не знаю. Осталась сделать последнюю пробу. Но в догадке своей я больше не сомневаюсь.

А когда я впервые начал догадываться? — проговорил маг задумчиво, вспоминая. — Погоди-ка... Это было в год когда Белый совет выгнал черную силу из Мерклого леса, как раз перед Сражением пяти воинств, в год когда Бильбо нашел кольцо. Сердце мое тогда омрачила тень, хотя я не знал еще чего опасался. Я часто удивлялся — каким образом Голлуму досталось Великое кольцо, каким оно очевидно и было — по крайней мере уж это было ясно сначала. Потом Бильбо поведал мне свой странный рассказ о том как его «выиграл», которому я поверить не смог. Когда же наконец я вытянул правду, то сразу понял, что он старался предъявить на него свое право, никакого сомнения, совсем как Голлум — со своим «подарочком на день рождения». Ложь была слишком похожа, и я не мог оставаться в покое. Ясно, что у кольца была какая-то нездоровая власть, которая сразу же начала действовать на своего владельца. Это стало мне первым серьезным предупреждением — что не все в порядке. Я часто говорил Бильбо, что такими кольцами лучше не пользоваться, но он сердился, а вскоре стал приходить в ярость. Ничего особенного я больше сделать не мог. Забрать его я не мог, не натворив при этом еще больше беды, да и права у меня на это, в любом случае, не было никакого. Я мог только ждать и следить. Возможно я мог бы посоветоваться с Саруманом Белым, но меня что-то всегда удерживало.

— А кто он? Никогда раньше не слышал.

— Не мудрено, — Гэндальф кивнул. — До хоббитов ему дела нет — или не было... Он велик среди Мудрых, он глава моего ордена и глава Совета. Его знания глубоки, но гордость растет вместе с ними, и он негодует когда в его дела вмешиваются. Знание об Эльфийских кольцах, великих и малых, — вот его наука. Он долго занимался этим, выискивая утраченные секреты того как их делают. И когда на Совете зашла речь о Кольцах, все что он нам открыл, из собственных знаний о Кольцах, — все говорило против моих опасений. И мои сомнения спали — но неспокойно. Я по-прежнему ждал и следил.

С Бильбо все было вроде в порядке. А годы шли. Да, они шли, и его будто не трогали. Он не старел. Тень снова омрачила меня, но я сказал себе: «В конце концов он из семьи долгожителей, по матери... Время пока что есть. Жди!»

И я ждал. До той ночи когда он ушел. Он говорил и делал тогда такие вещи что наполнили меня страхом — который не успокоить никаким словам Сарумана. Я знал наконец — здесь действует какая-то мрачная беспощадная сила. И почти все годы с тех пор я потратил чтобы понять что эта сила на самом деле такое.

— Но ведь все еще можно поправить, да? — спросил Фродо с тревогой. — Со временем-то ему станет лучше, ведь так? Сможет, я имею в виду, найти покой?

— Лучше ему стало сразу же, — Гэндальф кивнул. — В этом мире есть одна сила что ведает все о Кольцах, как они действуют, а силы что знала бы все о хоббитах, насколько я знаю, в мире нет... Среди Мудрых я один такой, у кого в почете Веденье хоббитов. Ветвь знаний малоизвестная, зато полная неожиданностей. То они мягкие как масло, то иногда прочные как старые древесные корни. Думаю вполне возможно, что кое-кто из них будет куда дольше сопротивляться Кольцам чем поверит большинство Мудрых. Думаю, что тебе незачем тревожиться на счет Бильбо.

Конечно кольцом он владел много лет, и надевал его. Так что может пройти еще немалое время пока работа кольца загладится, пока Бильбо станет, например, неопасно снова его увидеть. В остальном он может жить себе годы и годы, и довольно счастливо, просто остаться как был когда с ним расстался. Ведь в конце концов от него он отказался по собственной воле — это важно. Нет, о нашем дорогом Бильбо я больше не беспокоился, стоило ему только кольцо оставить. Это ты за кого я в ответе.

С тех пор как Бильбо ушел, ты меня сильно заботил, и все вы, милые, смешные, беспомощные хоббиты... Горестным это будет ударом, для всего мира, если Черная сила одолеет Хоббитанию. Если все вы — добрые, веселые, глупые Болжиры, Трубодуды, Умниксы, Тугобрюхсы, и все остальные, не говоря уж о чудны́х Торбинсах, — окажетесь в рабстве.

Фродо содрогнулся.

— С чего бы нам стать? Да и зачем ему такие рабы?

— Сказать правду, я верю, что доныне — доныне, отметь — он полностью проглядел ваше существование. Вам надо сказать «спасибо». Но безопасность ваша минула. Вы ему не нужны, у него много прислужников пополезнее, но вас он больше никогда не забудет. И хоббиты в жалком рабстве его ублажат куда больше чем хоббиты счастливые и свободные. Есть такие вещи как злоба и месть!

— Месть? За что месть? Я так и не понимаю причем тут Бильбо, и я, и наше кольцо.

— При всем. Ты пока еще не знаешь настоящей опасности, но узнаешь. Я и сам на этот счет не был уверен когда был здесь в последний раз, но теперь пришло время сказать. Дай-ка кольцо, на минуту!



Фродо достал кольцо из заднего кармана брюк — оно было пристегнуто к цепочке, свисавшей с пояса. Он отцепил его и медленно подал магу. Кольцо вдруг очень потяжелело, будто не хотело — или не хотел сам Фродо — чтобы Гэндальф к нему прикасался.

Тот принял его. Кольцо как кольцо, из чистого литого золота.

— Не видишь никаких отметин?

— Нет. Нет никаких. Оно совсем гладкое. На нем вообще ни царапины, будто никогда не носили.

— Ну, тогда смотри!

К удивлению и ужасу Фродо маг вдруг бросил кольцо в гущу раскаленных углей. Фродо вскрикнул и хотел схватить щипцы, но Гэндальф удержал его.

— Подожди! — он метнул на Фродо взгляд из под косматых бровей.

С кольцом ничего заметного не происходило. Чуть погодя Гэндальф поднялся, закрыл за окном ставни и задернул занавески. В комнате стало темно и тихо, и только щелканье Сэмовых ножниц, теперь уже ближе к окну, негромко доносилось из сада. Маг еще посмотрел на огонь, затем наклонился, щипцами переложил кольцо на решетку и сразу же взял. Фродо в изумлении открыл рот.

— Оно не горячее, — сказал Гэндальф. — Возьми его!

Фродо принял кольцо в дрогнувшую ладонь. Оно стало будто бы толще и тяжелее.

— Подними! И посмотри ближе!

Сделав так, Фродо увидел тончайшие линии, тоньше штрихов самым тонким пером; они обега́ли кольцо внутри и снаружи — пламенные черты, струившие буквы огненной надписи. Они сияли пронзительно ярко, и все-таки издалека, будто из большой глубины.

pic

— Я этих огненных букв не знаю, — вымолвил Фродо дрожащим голосом.

— Не знаешь, — Гэндальф кивнул. — Но я знаю. Буквы эльфийские, древнего образца, но язык мордорский... Которого здесь я не стану произносить. Но вот оно, что здесь сказано, на Всеобщем наречии, достаточно близко:


Единое — властвовать всеми,

Единое — всех разыскать,

Единое — всех воедино собрать,

во мраке глубоком сковать


Это только две строки заклинания, давно известного в Веденьи эльфов:


Три Кольца — эльфийским царям под сводами неба.

Семь — для гномьих владык в гранитных чертогах.

Девять — смертным, чей выверен срок, чье время невечно.

Единое — Тьмы властелину на Черном престоле,

в Мордора тверди, где Тени царят.

Единое — властвовать всеми,

Единое — всех разыскать,

Единое — всех воедино собрать,

во мраке глубоком сковать

в Мордора тверди, где Тени царят.


Он смолк, и затем проговорил, веско и медленно:

— Это — Кольцо всевластья. Единое, чтобы властвовать всеми. Это — Единое кольцо, которое он утратил многие годы назад, в огромный ущерб своей силе. Он страстно желает его, и он не должен его получить.

Фродо сидел молча и неподвижно. Страх протянул свою исполинскую руку, словно темная туча поднялась на Востоке, и надвигалась чтобы его поглотить.

— Вот это кольцо? — пробормотал он. — Но как? Как вообще оно попало ко мне?



— А-а! — сказал Гэндальф. — Это очень долгий рассказ. Начало восходит к Черным годам, о которых теперь помнят только Сведущие. Будь надо рассказать эту историю целиком, мы с тобой просидели бы здесь до зимы.

Но вчера я говорил о Сауроне Великом, Черном властителе. Слухи дошедшие до тебя — верны. Это так, он воспрял, покинул твердыню в Мерклом лесу, и возвратился в свой древний оплот, в Черную цитадель Мордора. Это имя знаете даже вы, хоббиты, оно словно тень мреет над гранью старинных сказаний... Всякий раз, потерпев поражение и получив передышку, тень обретает иное обличье и вырастает снова.

— Только бы на моем веку этого не случилось!

— И я так хочу, — Гэндальф кивнул. — И все кто до этого доживет. Но выбирать — не нам. Весь наш выбор — что делать с тем временем что нам отпущено. А время наше, Фродо, начинает чернеть. Враг быстро набирает силу. Думаю замыслы его еще не созрели, но они зреют и зреют. Нам будет тяжко. Нам было бы очень тяжко и так, без этой страшной находки...

Врагу, по-прежнему, не хватает единственной вещи — чтобы обрести силу, чтобы знать как сломить всякое сопротивление, как разбить последнюю оборону, и погрузить землю еще в одну тьму. Ему не хватает Единого.

Три Кольца, чистейшие среди всех, властители эльфов от него скрыли, и рука его никогда не касалась их, и не сквернила. Семью владели короли гномов, но три из них он отвоевал, а остальные поглотили драконы. Девять он отдал смертным, великим и гордым — и этим их залучил. Давным-давно попали они под власть Единого, и стали Духами-кольценосцами, тенями под его великой Тенью, его страшнейшими слугами. Давным-давно. Много лет минуло с тех пор как Девятеро являлись в мир... И все же кто знает? Тень снова растет, и они тоже могут явиться, снова. Но ладно! Не будем говорить о таком даже ясным хоббитанским утром.

Ныне так — Девять он собрал для себя, Семь — тоже, или они уничтожены. Три Кольца до сих пор спрятаны. Но это его больше не беспокоит. Ему нужно только Единое, ибо это кольцо он выковал сам, это кольцо — его, он вложил в него великую часть своей былой силы — чтобы повелевать всеми прочими. Если он его возвратит, то снова станет владыкой над всеми кольцами, неважно где они есть, даже Тремя, и все что Тремя было сделано — разоблачится, и он станет сильным как никогда.

А это ужасный рок, Фродо. Он думал, что Единое кануло в вечность, что эльфы его уничтожили, как и следовало поступить. Но теперь-то он знает, что оно не погибло, что оно нашлось. И он его ищет, ищет, и к нему склоняются все его мысли. Это великая его надежда, и великий наш страх.

— Так почему, почему же его не уничтожили? — воскликнул Фродо. — И как же Враг вообще его потерял, если был такой сильный, а оно ему было так дорого?

Он зажал Кольцо в кулаке, будто уже увидел черные пальцы — тянущиеся чтобы его схватить.

— Его отняли у него. Сил сопротивляться ему у эльфов некогда было больше, и не все люди чуждались их. Люди Западного света пришли к ним на помощь. Эту главу древней истории было бы хорошо и припомнить... Потому что была тогда и печаль, и сбиравшийся мрак, но была и великая доблесть, и великие подвиги, что свершились не понапрасну... Однажды, быть может, я расскажу тебе всю эту повесть, или услышишь сам, полностью, от кого-нибудь кто знает лучше.

Но сейчас, коль скоро вам многим надобно знать как эта штука у вас оказалась, а это и так будет целый рассказ, я скажу только вот что. Низвергли Саурона Гил-Гэлад, эльфийский король, и Элендил из Западного света — хотя сами, свершая тот подвиг, погибли. И Исилдур, сын Элендила, отсек Кольцо с руки Саурона, и присвоил его. Саурон был тогда покорен. Дух его бежал, и долгие годы скрывался, покуда тень его снова не обрисовалась в Мерклом лесу.

Но Кольцо потерялось. Оно кануло в Великую реку, Андуин, и сгинуло. Исилдур двигался к северу вдоль восточных берегов Андуина, у Ирисовых полей его подкараулили орки с Гор, и почти всех его людей перебили. Он прыгнул в воду, но когда плыл, Кольцо соскользнуло у него с пальца, и тогда орки его увидели, и застрелили.

Гэндальф помолчал.

— И там, в темных заводях среди Ирисовых полей, Кольцо кануло в небыль, и даже то что я про него рассказал известно сейчас лишь немногим, и сам Совет Мудрых ничего больше выяснить не сумел. Но я думаю, что наконец смогу продолжить рассказ.



Гораздо позже, но все еще очень давно, на берегах Великой реки у границ Глухомани жил ловкий на руку и тихий на ногу народец. Я так догадываюсь, что они были из племени хоббитов, сродни прадедам сбитней, потому что любили реку, делали маленькие тростниковые лодки, и по ней часто плавали. Была среди них семья, доброй славы, потому как была больше и богаче большинства остальных, и ею правила бабушка, суровая и мудрая в древних законах, которые у них имелись. Самого пытливого и любознательного в том семействе звали Смиголом. Его занимали ростки и корни, он нырял в глубокие заводи, он копал под деревья, кусты, траву, он рыл ходы в зеленых курганах — и перестал поднимать глаза к горным вершинам, перестал смотреть на листья деревьев, на раскрытые в небо цветы, — взгляд его был прикован к земле.

У него был друг по имени Дигол, такой же как он остроглазый, но не такой проворный и крепкий. Как-то раз они взяли лодку и уплыли вниз, к Ирисовым полям, где были большие заросли ирисов и цветущего тростника. Там Смигол вылез и ушел рыскать по берегу, а Дигол остался в лодке и сидел с удочкой. Вдруг клюнула огромная рыба, и не успел он понять что к чему, как его утянуло из лодки и затянуло под воду, на самое дно. Там он отпустил лесу — ему показалось на дне что-то блестящее, и он его подхватил.

Вынырнув — водоросли в волосах, горсть грязи в руке — он поплыл к берегу. И смотри-ка! Когда он смыл грязь, в ладони оказалось прекрасное золотое кольцо. Оно сияло и сверкало на солнце, и сердцу Дигола было радостно. Но из-за дерева за всем следил Смигол, и пока Дигол с восхищением любовался кольцом, он тихонько подошел сзади.

«Дай его нам, Дигол, дай, миленький мой», — сказал Смигол другу через плечо.

«Зачем?»

«Потому что сегодня мой день рождения, мой сладкий, и мне его хочется».

«Ну, и что? Я тебе уже подарил подарок, себе даже не по карману. Я его нашел, и оно будет мое».

«О-о-о, да неужто, миленький мой!»

И Смигол схватил Дигола за шею, и задушил его, потому что золото было такое яркое и красивое. Затем он надел кольцо.

Никто никогда так и не выяснил что с Диголом сталось. Он был убит далеко от дома, и тело его — хитро запрятано. А Смигол возвратился один. Дома он обнаружил, что когда надевает кольцо, то становится невидимкой. Он был очень доволен этим открытием, и утаил его. И он надевал кольцо чтобы выведывать тайны, а потом пользовался этими тайнами во зло и бесчестье. Он отточил ухо и глаз на всякую подлость. Кольцо наделило его всевластьем — которое было ему по мерке. Нечего удивляться, что его невзлюбили, что вся родня стала его чураться (когда его было видно). Они пинали его, а он кусал их за ноги. Он взялся за воровство, бродил теперь бормоча про себя, и булькая в горле. Так его и прозвали — Голлум, и прокляли, и приказали убираться подальше. А бабушка, желая покоя, изгнала его из семейства и выдворила из норы.

Он скитался в одиночестве, хныча о том сколь безжалостен мир, и поднимался вверх по Реке, покуда не вышел к потоку текущему с гор, и двинул к его истоку. Пальцами-невидимками он ловил в заводях рыбу, и ел сырьем. В один день было очень жарко. Когда он склонился над заводью, то почувствовал как в затылок печет, и ослепительный свет от воды больно ударил в слезящиеся глаза. Он удивился — ведь он почти позабыл про солнце. Тогда он в последний раз посмотрел вверх и потряс ей* кулаком.

А опустив глаза, заметил далеко впереди вершины Мглистых гор — откуда бежал поток. И тут он подумал: «Там будет прохлада и тень, под теми горами. И солнце за мной там не сможет следить. А корни у гор — всем корням корни. Там, должно быть, сокрыты великие тайны, которых не раскрывал никто, с начала времен».

И так он пробрался ночами в горы, и обнаружил небольшую пещерку, из которой выбегал поток. И он пролез червем весь путь к сердцу гор, и исчез, и больше о нем не знали. С ним отправилось в тень и Кольцо, и даже создавший его, когда мощь его стала снова расти, узнать ничего не сумел.



— Голлум! — воскликнул Фродо. — Голлум? Ты говоришь та самая тварь Голлум, которую встретил Бильбо? Фу!

— По-моему, история грустная, И могла бы случиться со всяким, даже кое с кем из хоббитов — моих знакомых.

— Не могу поверить, что Голлум сродни хоббитам, пусть даже неблизко, — сказал Фродо с некоторой горячностью. — Только представить какая мерзость!

— И все-таки это правда. Во всяком случае, откуда они происходят я знаю больше чем они сами. Но даже Бильбов рассказ предполагает родство. Много о чем они думали, и много что они помнили было почти одинаково. Они понимали друг друга замечательно хорошо. Гораздо лучше чем хоббит понял бы, скажем, гнома, или орка, или даже эльфа. Подумай, например, о загадках, которые оба знали.

— Да! Хотя и другие, кроме хоббитов, играют в загадки, и загадки совсем такие же... И хоббиты не обманывают. А Голлум то и дело хотел обмануть. Он только и старался застать бедного Бильбо врасплох. Его черной душе, наверно, было даже забавно — затеять игру где может достаться легкая жертва, а если он проиграет, то ничего не теряет.

— Слишком уж верно, боюсь, — Гэндальф кивнул. — Но было в этом, думаю, что-то такое чего ты покуда не замечаешь. Даже Голлум не был погублен полностью. Он оказался крепче чем мог помыслить бы даже Мудрый, крепким как смог бы хоббит. Был в душе у него уголок — по-прежнему его собственный, и свет проникал туда, как сквозь щель в темноту, — свет прошлого. Ему на самом деле, думаю, было приятно снова услышать добрый голос, который навевал воспоминания о ветре, о деревьях, о солнце на траве, о таких вот забытых вещах.

Но вся лихая часть его существа, конечно, в итоге бы только остервенилась — не будь возможно ее одолеть. Не будь возможно ее исцелить, — Гэндальф вздохнул. — Но увы! На то ему мало надежды. И все-таки не без нее. Нет, не без нее, хотя и владел он Кольцом так долго — почти сколько сам себя помнил. Ведь с тех пор как он часто его надевал прошло долгое время — в черной тьме оно редко надобилось. «Таять» он не «истаял», это понятно. Он истончился, и все-таки крепок. Но эта штука, конечно, душу ему точила, и мучения стали почти непереносимы.

Все эти «великие тайны» под горами обернулись лишь пустой ночью. Выведывать здесь было нечего, нечего собственно делать, только мерзкая пища во тьме и ненавистные воспоминания. Он был совершенно несчастен. Он ненавидел тьму, и свет ненавидел больше. Он ненавидел все, и больше всего — Кольцо.

— Это как? — Фродо удивился. — Кольцо-то была «его прелесть», и одна только вещь которую он любил? А если он его ненавидел, почему тогда от него не избавился, или не ушел, не бросил его?

— Ты уже должен начать понимать, Фродо, после всего что услышал. Он ненавидел его и любил его, как ненавидел и любил себя самого. Он не мог от него избавиться. На то у него не было воли.

Кольцо власти само присматривает за собой, Фродо. Оно может предательски соскользнуть, но владелец его никогда не оставит. Разве лишь притворится будто хочет кому-то оставить, не больше того. Да и то лишь в начале, когда оно только наложит хватку. Бильбо, насколько я знаю, единственный за все время кто не только собрался, а действительно это сделал. Правда ему понадобилась вся моя помощь. И то — он никогда бы просто так его не оставил, не порвал бы с ним. Это был не Голлум, Фродо, а само Кольцо — кто решал что и как. Кольцо оставило его.

— И что, как раз вовремя чтобы встретить Бильбо? — Фродо усмехнулся. — А не подошел бы ему лучше орк?

— Нечему тут усмехаться. И не тебе. Это пока что самое странное событие, во всей истории о Кольце, — что Бильбо подоспел как раз в это время, и нашарил его, вслепую, во тьме.

Здесь действовала не одна сила, Фродо. Кольцо старалось вернуться к хозяину. Оно соскользнуло с пальца Исилдура и его предало. Затем, когда пришел случай, оно подловило бедного Дигола, и он был убит. Затем последовал Голлум, и оно сожрало его. Кольцу он был дальше без пользы — слишком мелкий, слишком ничтожный. Пока оно у него оставалось, он бы никогда не ушел со своего тайного озера. И вот, когда хозяин Кольца пробудился опять, и слал свои черные мысли из Мерклого леса, оно Голлума бросило. И только чтобы его подобрал самый невероятный тип — Бильбо из Хоббитании, только представить!

За этим действовало что-то еще, за всеми замыслами Врага. Могу только сказать, наверно, что Бильбо предназначалось найти Кольцо. И создатель его тут ни при чем. В каком случае и тебе предназначалось его иметь. Мысль которая может и обнадежить.

— Не обнадеживает... Хотя я не уверен, что тебя понял. Но а как ты все это узнал, про Кольцо и про Голлума? Ты это все знаешь, или все так же догадываешься?

Гэндальф посмотрел на Фродо, и глаза его блеснули.

— Много я знал, много чего узнал. Но тебе про все свои дела докладывать не собираюсь. Повесть об Элендиле и Исилдуре и Едином кольце известна всем Мудрым. Твое кольцо показало, что оно то самое, Единое, только огненной надписью, без каких-то еще доказательств.

— А когда ты это открыл?

— Только что в этой комнате, разумеется, — сказал маг резко. — Но я этого и ожидал. И вернулся из мрачных странствий и долгих поисков чтобы устроить последнее испытание. Это — последнее доказательство, и теперь все только слишком ясно. Чтобы понять какую роль сыграл Голлум, и заполнить этим пробел во всей истории — вот здесь пришлось немного подумать. Я, может быть, и начинал с догадок, про Голлума, но теперь-то я не гадаю. Я знаю. Я видел его.

— Ты видел Голлума? — воскликнул Фродо в изумлении.

— Да. Ясно, что это нужно было сделать, конечно же, — если б кто смог. Как-то давно я пытался, но вот наконец удалось.

— Что же тогда случилось, после того как Бильбо от него удрал? Ты это знаешь?

— Не так ясно. То что я тебе рассказал — это то что пожелал рассказать Голлум. Хотя, понятно, рассказывал он все не так, как я тебе доложил. У него что ни слово, то ложь, и речь его нужно пускать через сито. Кольцо он, например, называл «подарочком на день рождения», и не отступался. Он говорил, что оно досталось ему от бабушки, у которой было много таких красивых вещиц. Дурацкая выдумка. Я не сомневаюсь, что бабушка Смигола была властной, по-своему значительной, главой рода, но глупо же говорить, что она владела эльфийскими кольцами! И ложь — что раздавала в подарок. Но ложь с зерном правды.

Убийство Дигола преследовало Голлума, и он стал защищать сам себя, и твердить это своей «прелести» снова и снова, обгладывая во тьме кости, — пока сам в это почти не поверил. Был его день рождения. И Дигол был должен отдать кольцо ему. Оно вовремя подвернулось, как раз для подарка. Это было «подарочком на день рождения», и так далее, и так далее.

Я терпел сколько мог, однако правда была отчаянно важной, и в конце мне пришлось нажать. Я наложил на него страх огня, и вытянул правдивый рассказ, слово за словом, вместе со всем его хныканьем и соплями. Он считал, что его не понимают, что его ущемляют. Но когда он наконец поведал мне свой рассказ, до той поры как они закончили играть в загадки и Бильбо удрал, то замолчал, и не сказал больше ни слова — только темные недоговорки. Над ним довлел некий иной страх, сильнее чем передо мной. Он бубнил, что еще поквитается. Люди еще узнают потерпит ли он, что его пинают, загоняют в дыру, и грабят. У Голлума теперь есть друзья, хорошие друзья, и очень сильные. Они ему помогут. А Торбинс за это еще заплатит. Это у него была главная дума. Он ненавидел Бильбо и проклинал его имя. И больше того, он знал откуда Бильбо пришел.

— А как он узнал?

— Ну, что до имени, так Бильбо, очень глупо, назвался сам. А после того узнать из каких он краев было нетрудно, когда Голлум вылез под небо. Да-да, он вылез. Тоска по Кольцу оказалась сильней чем страх перед орками, чем даже страх пере светом. Спустя год или два он ушел из-под гор. Видишь ли, хотя он был еще скован влеченьем к Кольцу, оно больше не снедало его. Понемногу он стал оживать. Он чувствовал старость, страшную старость, уже был не так опаслив — и он был смертельно голоден.

Света же, света солнца и луны, он по-прежнему боялся и ненавидел, и, я думаю, будет всегда. Но он был хитер. Он понял, что от солнечного и лунного света можно прятаться, и двигался, быстро и тихо, в глубокой ночи, выбирая дорогу своими бледными ледяными глазами, и ловил мелких тварей, испуганных или неосторожных. На свежей пище и свежем воздухе он осмелел и окреп. И он проник в Мерклый лес, как и следовало ожидать.

— Это там ты его нашел?

— Я там его видел. Но до этого он уже далеко прошел по Бильбову следу. От него трудно было что-то узнать — речь постоянно перебивается проклятиями и угрозами. «Что там у него в карманцах? Он не ска-ажет, нет, моя прелесть, не скажет. Маленький врунишка. Нече-естный вопросик, нечестный! Он первый обманул, первый. О-он нарушил правила, он! Нам нужно было его придавить, моя прелесть! И мы придавим его, моя прелесть, придавим!»

Вот тебе пример его речи. Не думаю, что ты хочешь еще... Я это терпел много дней. Однако сквозь все эти сопли просочились намеки. Я выяснил даже, что ноги завели его наконец в Эсгарот, и даже на улицы Дола, где он тайно прислушивался и присматривался. Что ж, вести о великих событиях разошлись по всей Глухомани, многие слышали имя Бильбо, и знали откуда он был. Мы и не скрывались, когда возвращались назад, на Запад, к Бильбо домой. Острые уши Голлума вскоре узнали бы что он хотел.

— Почему он тогда не стал преследовать Бильбо дальше? Почему не пришел в Хоббитанию?

— А-а, — Гэндальф кивнул. — Вот мы к этому и пришли. Я думаю он пытался. Он пустился в дорогу, пошел на запад, и дошел до Великой реки. Но потом повернул. Расстояние его не пугало, нет, я уверен. Его отвернуло что-то другое. Так думают мои друзья — те которые его для меня отловили.

Сначала его преследовали лесные эльфы — для них задача простая, след был тогда еще свеж. Он провел их через Лес и обратно, хотя они так и не поймали Голлума. Лес был полон слухов о нем, страшных сказок даже у птиц и зверей. Лесные люди говорили, что явился какой-то новый кошмар — привидение пьющее кровь. Оно лазало по деревьям в поисках гнезд, оно пробиралось в норы за детенышами, оно проникало в окна в поисках колыбелей.

Но у западных окраин Мерклого леса след повернул. Он уходил к югу, выходил за пределы владений лесных эльфов, и терялся. И тогда я совершил большую ошибку. Да, Фродо, и не первую, хотя опасаюсь, что эта может стать самой страшной. Я пустил дело на самотек. Я позволил ему уйти. У меня на уме тогда было много другого, и я все еще доверял знанию Сарумана.

Что ж, это было годы назад. С тех пор я заплатил за нее многими темными и опасными днями. След давно простыл, когда я опять взял его, после того как Бильбо ушел. И весь мой поиск кончился бы ничем, если б не помощь которую я получил от друга — от Арагорна, величайшего странника и охотника нашего времени. Вместе мы искали Голлума по всей Глухомани, без надежды, и без успеха. Но наконец, когда я уже оставил охоту и повернул в другие края, Голлум нашелся. Мой друг возвратился из великих опасностей и привел жалкую тварь с собой.

Где он был и что делал — Голлум не рассказал. Он только рыдал, и называл нас жестокими, и в горле у него без конца булькало «голлм, голлм». А когда мы на него надавили, он съежился и заскулил, и потирал свои длинные ладони, и лизал пальцы, будто они болели, будто бы он вспоминал какую-то старую пытку. Только, боюсь я, никаких сомнений не остается... Тихонько, шаг за шагом, лига за лигой, он крался на юг — и прокрался наконец в Мордор.



Комнату затопила тяжелая тишина. Фродо слышал как у него бьется сердце. Даже на улице все, казалось, застыло. Сэмовы ножницы стихли.

— Да, в Мордор, — повторил Гэндальф. — Увы! Мордор притягивает всякое зло, и Черная сила напрягает всю волю чтобы собрать его там. Вражье кольцо оставило свою отметину, раскрыло Голлума этому зову. Тогда все шептали о новой Тени на Юге, о том как она ненавидит Запад... Там, там были новые добрые друзья, которые помогут ему отомстить.

Жалкий дурак! В этой земле он узнал бы много чего, слишком много — для собственного покоя. Раньше или позже, когда он таился бы и подглядывал у границ, его бы поймали, и увели — на допрос. Боюсь так и произошло. Когда мы его обнаружили, он был там уже давно, и возвращался, с каким-то скверным наказом. Но теперь это не так уж и важно. Самая главная беда случилась.

Увы, да! От него Враг узнал, что Единое снова нашлось. Он знает где пал Исилдур. Он знает где Голлум нашел кольцо. Он знает, что это кольцо — Великое, оно давало долгую жизнь. Он знает, что это не одно из Трех — они никогда не терялись, и не выносят зла. Он знает, что это не одно из Семи, или из Девяти — те у него на счету. Он знает, что это — Единое. И наконец он услышал, я думаю, про хоббитов и про Хоббитанию.

Хоббитанию — ее он, может быть, уже ищет, если уже не выяснил где она есть. Больше того, Фродо... Я боюсь, что он, может быть, даже понял какое во всем деле значение стало иметь неприметное прежде имя — Торбинс.

— Но ведь это же страшно! — воскликнул Фродо. — Я даже не представлял как страшно, по всем твоим намекам-острасткам. Намного страшнее! О, Гэндальф, лучший из друзей, что же мне делать?! Вот теперь я по-настоящему испугался! Что же мне делать?! Какая жалость, что Бильбо не проткнул эту подлую тварь, когда у него был случай!

— Жалость? Да, именно жалость удержала его руку. Жалость, и милосердие — не бить без нужды. И он был хорошо вознагражден, Фродо. Будь уверен — ему так мало досталось, от этого зла, и в итоге он смог избавиться от него потому, что начал свое владенье Кольцом именно так. С жалости.

— Прости... Но мне страшно, и я не чувствую к Голлуму ни капли жалости.

— Ты не видел его, — Гэндальф усмехнулся.

— Не видел, и не хочу. Я тебя не могу понять. Ты хочешь сказать, что ты, и что эльфы, после всех этих ужасных вещей — оставили его в живых? Теперь он ничем ведь не лучше орка, и только и враг! Он заслуживает смерти.

— Заслуживает смерти! Полагаю заслуживает. Многие из живых заслуживают ее. А многие кто умирает заслуживают жизни. Можешь ты им ее дать? Тогда не спеши так осуждать на смерть, ибо даже мудрейшие не могут предвидеть каждый итог. Я не слишком надеюсь, что Голлум может быть исцелен, в этой жизни, но возможность такая есть. И он связан с судьбой Кольца. Сердце мне говорит, что ему еще предстоит сыграть какую-то роль, к добру или к худу, прежде чем все закончится. И когда это случится, Бильбова жалость может решить су́дьбы многих — твою не в последнюю очередь. В любом случае, мы не убили его. Он очень стар, и очень несчастен. У Лесных эльфов он был в тюрьме, но они обходились с ним с той добротой что находят в своих мудрых сердцах.

— Все равно... Если Бильбо не смог убить Голлума, то пусть хотя бы не брал Кольца. Зачем он только его нашел! И зачем оно мне досталось! Почему ты оставил его со мной? Почему не заставил выкинуть, или... Или его уничтожить?

— Оставил с тобой? Заставил тебя? Ты что, не слушал меня, все что я тут говорил? Ты не думаешь что говоришь. А выкинуть — так делать нельзя, это ведь ясно! Эти Кольца находятся. В злых руках оно могло бы наделать огромной беды. И хуже всего, оно могло бы попасть в руки Врага. И еще как бы попало — ибо это Единое, и он напрягает всю свою мощь, чтобы найти его, или притянуть к себе.

Конечно, мой дорогой Фродо, для тебя оно было опасно, и это меня глубоко беспокоило. Но на карту было поставлено столько, что мне пришлось как-то рискнуть. Хотя, даже когда я был далеко, не проходило и дня чтобы за Хоббитанией не следили бдительные глаза. Пока ты его не трогал, я не думал, что оно как-то заметно на тебя подействует. Во всяком случае не надолго, и навредить особо не навредит. И ты должен помнить, что девять лет назад, когда я видел тебя в последний раз, я все еще мало что знал достоверно.

— Ну, а почему бы его не уничтожить? — снова воскликнул Фродо. — Как, ты говоришь, и надо было сделать, давным-давно? Если бы ты меня предупредил, хотя бы просто прислал письмо, я бы с ним разделался!

— Да неужто? И как бы ты это сделал? Ты что — пробовал?

— Нет. Но я думаю, что его можно расплющить, или расплавить.

— Попробуй! — Гэндальф усмехнулся. — Возьми сейчас и попробуй!



Фродо снова вынул Кольцо из кармана и посмотрел на него. Теперь оно было чистым и гладким, никаких отметин или узоров. Золото было очень красивым и чистым, и Фродо подумал — как богат и прекрасен цвет, как совершенна округлость. Это была восхитительная вещь, подлинное сокровище. Когда он его доставал, то намеревался швырнуть в самый жар. А теперь обнаружил, что этого сделать не может — без великих усилий. Он держал Кольцо на ладони, мешкая, и принуждал себя вспомнить все что рассказывал Гэндальф. Затем, с усилием воли, двинул рукой, словно собираясь отбросить, — но обнаружил, что снова засунул в карман.

Гэндальф мрачно расхохотался.

— Видишь? Вот уже и тебе, Фродо, непросто ни отпустить его, ни испортить. И я не мог заставить тебя — разве что силой, которая бы сломила твой разум. Ну, а чтобы сломить Кольцо — сила напрасна. Даже если ты возьмешь и ударишь тяжелой кувалдой, на нем не останется и царапины. Твоими руками его не уничтожить, и моими тоже.

В твоем небольшом камине, конечно, не расплавить даже обычного золота. Это Кольцо уже прошло через него — без вреда, даже не нагрелось. В Хоббитании нет кузницы где его можно перековать. Даже печи и наковальни гномов не смогут этого сделать. Говорили, что Кольца власти мог плавить и поглощать драконий огонь, но теперь на земле не осталось ни одного дракона в которых древнее пламя все еще достаточно горячо. Как и не было никогда кто смог бы повредить Единому — не смог бы даже Анкалагон Черный. Ибо его сделал сам Саурон. Есть только один путь. Найти Роковые ущелья в глубинах Ородруина, Огненной горы, и бросить Кольцо туда. Если ты действительно хочешь его уничтожить, чтобы хватке Врага оно стало недоступно навек.

— Я еще как хочу его уничтожить! — воскликнул Фродо. — Или, м-м-м... Чтобы его уничтожили. Я не гожусь для таких опасных дел. Чтобы я его никогда и не видел! Почему оно досталось мне? Почему выбран я?

— Таким вопросам ответа нет. Будь уверен — уж не за заслуги какие-то, каких ни у кого нет... Ни за силу или могущество, во всяком случае. Но выбран ты, а потому ты должен воспользоваться той силой, умом, и мужеством — которые у тебя есть.

— Но у меня всего этого так мало! Ты мудрый и могущественный. Ты не возьмешь Кольцо?

— Нет! — воскликнул Гэндальф и вскочил на ноги. — С этой силой моя будет слишком велика и страшна! А надо мной Кольцо получит силу гораздо страшнее и больше!

Его глаза пылали, а лицо словно светилось огнем.

— Не искушай меня! Я не хочу стать таким как сам Черный властелин! Хотя для Кольца дорога к моему сердцу лежит через мою жалость, жалость к немощи, и желание силы делать добро. Не искушай меня! Я не осмелюсь взять его, даже сберечь не используя. Я захочу им распорядиться — захочу так сильно, что это желание будет мне не по силам... А они мне так будут нужны. Великие опасности лежат предо мной.

Он подошел к окну, распахнул занавески и отворил ставни. Солнечный свет вновь устремился в комнату. За окном по тропинке, посвистывая, прошел Сэм.

— А теперь, — сказал маг, обернувшись к Фродо, — решение за тобой. Но я всегда тебе помогу.

Он положил руку ему на плечо.

— Я помогу тебе нести эту ношу, покуда тебе — нести ее. Только нам нужно действовать, и действовать быстро. Враг не сидит сложа руки.



Долго молчали. Гэндальф уселся опять, и попыхивал трубкой, словно забывшись в раздумьях. Глаза его вроде как были закрыты, но из-под век он внимательно наблюдал за Фродо. Тот не сводил глаз с алых угольев в очаге, пока не перестал кроме них ничего замечать, и казалось ему будто он смотрит в глубокие огненные колодцы... Он думал о баснословных Роковых ущельях, и об ужасе Ородруина.

— Ну! — сказал наконец Гэндальф. — О чем думаешь? Решил что делать?

— Нет! — ответил Фродо, возвращаясь из мрака и замечая, к своему удивлению, что было светло, и что из окна видно залитый солнцем сад. — А может и решил. Насколько я понял что ты рассказал... Я думаю, что должен хранить Кольцо, и за ним следить. По крайней мере пока что. Неважно что мне от него будет...

— Что ни будет, все будет тебе на беду, хоть и нескоро — если будешь хранить только чтобы хранить.

— Надеюсь! И надеюсь, что скоро ты сможешь найти другого хранителя, лучше. Ну, а пока что я, похоже, опасен — опасен для всех кто рядом со мной. Я не могу хранить Кольцо и здесь оставаться. Я должен бросить Торбу, бросить Хоббитанию, бросить вообще все, и уйти.

Он вздохнул.

— Я бы хотел спасти Хоббитанию, если б смог... Хотя, бывало, я думал, что хоббиты слишком глупые, слишком косные на язык, думал, что землетрясение, или нашествие драконов им было бы впрок... Но сейчас так не думаю. Я думаю, что пока она за спиной, безопасная и уютная, странствия мне будет легче перенести. Буду знать, что есть где-то земля под ногами, даже если ноге моей больше туда не ступить.

Конечно иногда у меня была мысль уйти, но мне представлялось это вроде как отпуск, приключения как у Бильбо, даже интереснее, и с мирным концом. Ну, а сейчас это будет значить изгнание, побег из напасти в напасть, куда я — туда и беда... И я думаю, что надо идти одному, если мне предстоит это сделать, и спасти Хоббитанию. А я очень маленький, и совсем не у дел, и в отчаянии. Враг такой сильный и страшный.

Он не сказал Гэндальфу, но покуда он говорил, в сердце вспыхнуло большое желание уйти вслед за Бильбо — уйти вслед за Бильбо, и, может быть, даже снова найти его. Желание было столь сильным, что даже преодолело страх; так бы и кинуться вон и понестись по дороге без шляпы, как некогда Бильбо в такое же утро, давным-давно.

— Мой дорогой Фродо! — воскликнул Гэндальф. — Хоббиты — действительно изумительные создания, как я уже говорил... Все что про них можно узнать — можно узнать за месяц, и все-таки через сто лет они тебя удивят, в трудный час. Не ожидал я получить такого ответа, даже от тебя! Да, Бильбо не ошибся с наследником, хотя мало думал сколь важным это окажется. Боюсь ты прав. Долго Кольцо в Хоббитании скрывать не удастся, и ради себя же, как и ради других, тебе придется уйти, и оставить имя Торбинса здесь. С ним будет опасно, за пределами Хоббитании и в Глуши. Я дам тебе дорожное имя. Когда пойдешь — в дороге будешь Накручинсом.

Только не думаю, что тебе нужно идти одному. Нет, если знаешь кого-нибудь кому сможешь довериться, и кто пожелал бы идти с тобой рука об руку... И кого ты пожелал бы взять в неведомые опасности. Но если будешь искать спутника — выбирай осторожно! И следи за тем что говоришь, даже самым близким друзьям! У врага много шпионов, и подслушивает он по-всякому.

Вдруг он смолк, словно прислушиваясь. Повсюду была тишина — в доме и за окном. Гэндальф подкрался к окну. Затем вспрыгнул на подоконник и протянул длинную руку вниз. Раздался пронзительный крик, и в окне показалась курчавая голова Сэма Гэмжи — маг тянул ее за ухо.

— Так, так, побери мою бороду! — воскликнул Гэндальф. — Никак Сэм Гэмжи? И чем же ты здесь занимаешься?

— Честное слово, господин Гэндальф, сударь, ничем! Только траву подравнивал, под окном, видите? — он подобрал ножницы и представил их как доказательство.

— Не вижу, — сказал Гэндальф хмуро. — Что-то давно я твои ножницы слышал последний раз. И давно ты подслушивал?

— Подсушивал? Зачем, сударь, и так уж подсохло все.

— Ты мне дурака не валяй! Что слышал и зачем слушал?

Глаза у Гэндальфа сверкали, а брови торчали как пики.

— Господин Фродо, сударь! — Сэм затрясся. — Пусть он меня не трогает, сударь! Не дайте ему, а то он меня как превратит во что-нибудь! Мой старик не переживет! Я ведь ничего плохого не думал, честное слово, сударь!

— Он тебя не тронет, — сказал Фродо едва в силах сдержаться от смеха, хотя сам удивился и весьма растерялся. — Он знает, что ты ничего плохого не думал. Только встань, и отвечай на вопросы, сейчас же!

— Хорошо, сударь, — сказал Сэм нерешительно. — Я и слыхал-то чего толком не понял — про врага, и про Кольца, и про господина Бильбо, сударь, и про драконов, и про огнистую гору, и еще — и еще, сударь, про эльфов! А слушал потому, что было не удержаться, если понимаете... Честное слово, сударь, но я так люблю все эти истории! Я-то им верю, а Тед пусть твердит что хочет! Эльфы, сударь! Вот бы их увидать! Взяли б меня с собой, поглядеть эльфов, сударь, когда пойдете, а?

Гэндальф неожиданно рассмеялся.

— Заходи! — он протянул руки, поднял изумленного Сэма, вместе с ножницами, пучками травы, всем мусором прямо через окно, и поставил на пол. — Поглядеть эльфов, да? — он усмехнулся, окинул Сэма строгим взглядом, но на лице мелькала улыбка. — Так, значит, ты слышал, что господин Фродо уходит?

— Ну да, сударь. Я потому-то и подавился. А вы, видать, услыхали. Я не хотел сударь, да оно вырвалось — у меня сердце так и екнуло!

— Ничего не поделаешь, Сэм, — сказал Фродо печально.

Он вдруг понял, что бегство из Хоббитании принесет много мучительных расставаний, что это будет не простое «прощай» привычным удобствам Торбы-на-Круче.

— Мне придется уйти. Но, — он пристально посмотрел на Сэма, — если ты меня правда любишь, то будешь молчать как могила. Понял? А если не будешь, если обмолвишься даже словом, про то что здесь слышал, — тогда, надеюсь, Гэндальф превратит тебя в пятнистую жабу, а в огород напустит ужей.

Сэм задрожал и упал на колени.

— Встань, Сэм! — приказал Гэндальф. — Я придумал кое-что лучше. Кое-что чтобы закрыть тебе рот, и как следует наказать за подсушивание. Ты уйдешь с господином Фродо!

— Я, сударь? — Сэм подскочил как собака которую позвали гулять. — Я пойду, и увижу эльфов, и все такое? Ура! — воскликнул он и расплакался.



Глава III

ЧЕТВЕРТЫЙ — ЛИШНИЙ



— Уходить нужно тихо, и уходить нужно скорее, — сказал Гэндальф.

Прошло две или три недели, а Фродо уходить не собирался.

— Знаю. Но чтобы и тихо, и скорее — это непросто, — возразил он. — Если я просто исчезну, как Бильбо, по всей Хоббитании тут же начнут болтать.

— Ясно, что исчезать нельзя! Только этого не хватало. Я сказал — скорее, но не вдруг. Если сможешь подумать как выскользнуть чтобы никто не узнал, то стоит немного и задержаться. Но слишком долго задерживаться нельзя.

— А что если осенью, на наш день рождения, или после? Думаю к тому времени я смогу кое-что устроить.

Сказать правду, теперь, когда дошло до дела, уходить совсем не хотелось. В Торбе вдруг захотелось жить еще больше чем хотелось все эти годы, и Фродо стремился как можно больше насладиться последним своим хоббитанским летом. Он знал, что когда придет осень, то хотя бы в одном уголке души проснется желание странствовать, как в это время года всегда бывало. Про себя же решил уйти на свой пятидесятый день рождения — сто и двадцать восьмой у Бильбо. День вроде как весьма подходящий, чтобы уйти и пойти за ним. Фродо только и думал о том, что уходит вслед старому хоббиту, и только эта мысль помогала смириться с уходом. Про Кольцо он старался думать как можно меньше, и про то чем и где все может закончиться. Но Гэндальфу обо всех этих думах он не сообщал. А о чем маг догадывался — сказать было всегда трудно.

Гэндальф посмотрел на Фродо и улыбнулся.

— Ну что ж. Думаю можно и так — но никак не позже. Я начинаю сильно тревожиться. А пока что будь и будь осторожен, и смотри не сболтни куда идешь! И смотри чтобы Сэм твой не разговаривал. Если будет, я и на самом деле превращу его в жабу.

— Ну, насчет того куда я иду проговориться будет непросто — я и сам ясно не представляю, пока что.

— Не глупи! — Гэндальф рассердился. — Речь не о том чтобы ты не оставлял на почте свой новый адрес! Но ты уходишь из Хоббитании, и вот об этом знать не должны, пока не уйдешь далеко. Ты должен идти, или хотя бы выйти — на север, на юг, на запад, восток, неважно куда, но куда именно — вот этого никто знать не должен.

— Меня так одолевали мысли, что надо расставаться с Торбой, прощаться, что я так и не подумал — куда. Так куда мне идти? Какую дорогу выбрать? Какая у меня задача? Бильбо уходил искать сокровища, Туда-и-Обратно. А я иду чтобы сокровище потерять, и не вернуться, как вижу.

— Далеко не увидишь. И я тоже. Может быть твоя задача — найти Роковые ущелья. Может быть сделать это предстоит другим — не знаю. В любом случае ты еще не готов для той долгой дороги.

— Нет конечно! Ну, а пока что — куда мне идти?

— Навстречу опасности, но не очертя голову, и не на авось. Если хочешь моего совета, пробирайся в Раздол. Путь не слишком рискованный, хотя на Тракте уже не так спокойно как было, а к концу года будет хуже.

— В Раздол! Отлично — пойду на восток, и буду пробираться в Раздол. Возьму вон Сэма, у эльфов побывать, то-то ему радость будет.

Он говорил беспечно, но сердце пронзило желание увидеть чертог Элронда Полуэльфа, глотнуть воздуха той глубокой долины — где Дивный народ все еще жил в покое и мире.



В один летний вечер до «Укромного уголка» и «Зеленого дракона» докатилась просто потрясающая новость. Великаны и прочие чудеса на границах были забыты, по причине куда более важных событий. Господин Фродо Торбинс продавал Торбу-на-Круче, и уже продал — Лякошель-Торбинсам!

— Ну, уж за хорошую монету, — говорили одни.

— Почти за бесценок, — говорили другие. — Любелия раскошелится, как бы не так.

(Отто умер несколько лет назад, разочаровавшись в жизни в зрелом возрасте ста двух лет.)

Почему господин Фродо продавал свою великолепную нору — об этом спорили еще больше чем о цене. Кое-кто держался мнения (которое поддерживалось кивками и намеками самого господина Торбинса), что у того кончаются деньги; он-де собирается уехать из Норгорда, и тихонько жить-поживать на вырученные от продажи средства в Зайкови, среди своих родичей-Брендизайков. («Как можно дальше от Лякошелей», — прибавляли некоторые.)

Однако быль о несметном богатстве Торбинсов из Торбы-на-Круче настолько укоренилась, что поверить в такую причину было непросто — в любую другую чушь, только придумай, но только не в это. Многим представлялся мрачный и все еще не раскрытый заговор, устроенный Гэндальфом. Хотя тот держался очень тихо, и днем из дома не выходил, всем было хорошо известно, что он «скрывается в Торбе». Каким образом переезд мог вписаться в чародейские замыслы мага — было неясно, но сомневаться не приходилось — Фродо Торбинс возвращается в Зайковь.

— Да, этой осенью буду переезжать, — говорил он. — Мне там Мерри Брендизайк ищет уютную норку, а может и домик.

Он и на самом деле с помощью Мерри уже нашел и купил маленький дом в Кричьей балке, за Зайгордом. Для всех кроме Сэма он притворялся, что переезжает туда навсегда. На эту мысль его натолкнуло решение идти на восток; Зайковь была на восточном рубеже Хоббитании, и поскольку он жил там в детстве, его возвращение по меньшей мере не вызывало лишних вопросов.



Гэндальф пробыл в Хоббитании больше двух месяцев. Затем, одним вечером в конце июня, вскоре после того как у Фродо все наконец было устроено, он неожиданно объявил, что наутро уходит опять.

— Надеюсь совсем ненадолго. Собираюсь на юг, кое-что разузнать, если получится. Я и так бездельничал больше чем надо.

Говорил он небрежно, но Фродо показалось, что маг сильно обеспокоен.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Да нет, но услышал тут кое-что, что меня встревожило — нужно разобраться. Если я решу, все-таки, что тебе нужно немедля идти, то сразу вернусь, или пришлю словцо хотя бы. А покамест делай как задумал, и будь еще осторожнее чем обычно, с Кольцом особенно. Говорил, и говорю еще раз — не надевай его!

Ушел Гэндальф на рассвете.

— Могу вернуться в любой день. Самое позднее — вернусь к прощальному угощению. Я все-таки думаю, что на Тракте тебе моя компания не помешает.

Поначалу Фродо здорово беспокоился и часто ломал голову — что такое мог узнать Гэндальф; но беспокойство его улеглось, и по чудесной погоде он ненадолго забыл тревоги. Хоббитания редко видела такое прекрасное лето, и такую богатую осень. Деревья ломились от яблок, соты сочились медом, хлеба стояли высокие и наливались полным колосом.

Осень была в разгаре, когда Фродо снова стал беспокоиться на счет Гэндальфа. Проходил сентябрь, а вестей о нем по-прежнему не было. День рождения, а с ним переезд, близился; маг не появлялся, и не присылал даже своего «словца». В Торбе начались хлопоты. К Фродо приехал кое-кто из друзей — помочь с упаковкой; там были Фредегар Болжир, Фолко Умникс, и конечно особенные друзья — Пин Тук и Мерри Брендизайк. Сообща они перевернули Торбу вверх дном.

Двадцатого сентября в Зайковь, дорогой к Брендивинскому мосту, отправились две крытые груженые повозки, таившие мебель для нового дома и прочее что Фродо не продал. На следующий день Фродо разволновался не на шутку и постоянно выглядывал — нет ли Гэндальфа. В четверг, утром в день рождения, рассвело так же ясно и безоблачно как в день великого Угощения Бильбо. А Гэндальфа так и не было. Вечером Фродо устроил прощальный пир; совсем небольшой, просто обед для себя и своих четырех помощников, хотя был встревожен и пировать не имел настроения. Сердце тяготила мысль, что вот-вот придется расставаться с друзьями, и он ломал голову как им об этом сообщить.

Четверо молодых хоббитов были, однако, в прекрасном расположении духа, и, несмотря на отсутствие Гэндальфа, веселье за столом скоро пошло вовсю. И столовой вынесли все, кроме стола и стульев, однако еда была хороша, и отличным было вино (вино в список имущества на продажу Фродо не внес).

— Не знаю что будет с моим остальным добром, когда Лякошельсы вонзят в них когти, но уж вино-то я пристроил как надо!

Фродо осушил стакан. То были последние капли «Cтарой Вингради».

Перепев множество песен, помянув кучу совместных трудов, они подняли бокалы в честь Дня рождения Бильбо и выпили за здоровье — за его и Фродо, как у того повелось. Потом вышли глотнуть свежего воздуха и взглянуть на звезды, потом пошли спать. День рождения кончился, а Гэндальф так и не появился.



На следующее утро занялись погрузкой оставшегося багажа — еще подвода. Заботу о нем взял на себя Мерри, и уехал с Толстиком (то есть с Фредегаром Болжиром).

— Кто-то ведь должен поехать и согреть дом к твоему приезду, — сказал Мерри. — Ладно, увидимся — послезавтра, если не будешь спать по дороге!

После обеда Фолко ушел домой, Пин остался. Фродо волновался и не находил места, напрасно прислушиваясь — не идет ли Гэндальф. Он решил ждать до ночи; а там, если Гэндальфу он будет нужен срочно, пускай тот едет в Кричью Балку, и доберется, может быть, первый — ведь Фродо отправлялся пешком. Он собирался — из удовольствия, и чтобы бросить на Хоббитанию прощальный взгляд (да и вообще) — пройтись пешком от Норгорда да Зайгордского парома, причем особо не рвать.

— Немного и разомнусь заодно, — он оглядел себя в пыльном зеркале в полупустой гостиной. Он давно уже как следует не гулял, и подумал теперь, что хоббит в зеркале изрядно обрюзг.

После обеда, к великому неудовольствию Фродо, объявились Лякошель-Торбинсы — Любелия со своим белобрысым отпрыском Лотто.

— Наконец-таки наше! — Любелия переступила порог.

Это было невежливо, да и, вообще-то, еще неправда, потому что сделка вступала в силу только в полночь. Но Любелию, наверно, можно было простить — Торбы ей пришлось ожидать на семьдесят лет больше чем она когда-то рассчитывала, а ей стукнуло уже сто. Так или иначе, она пришла присмотреть чтобы все оплаченное осталось на своих местах. Ублажать ее пришлось долго; она принесла полную опись приобретенного, и прошлась по ней от корки до корки. Наконец ушла — вместе с Лотто, и запасным ключом, заручившись обещанием, что другой ключ оставят у Гэмжи на Торбином вале. Она фыркала и ясно давала понять какого о Гэмжи мнения — разграбят за ночь всю нору. Фродо ей даже чаю не предложил.

Свой чай он выпил на кухне вместе с Пином и Сэмом. Всенародно было объявлено, что Сэм едет в Зайковь «у господина Фродо похлопотать, да присмотреть там за садиком». Папаша это дело одобрил, хотя оно ему и не нравилось — теперь в соседках у него оставалась Любелия.

— Последняя наша еда в Торбе! — Фродо отодвинул стул.

Посуду они оставили мыть Любелии. Пин с Сэмом перетянули котомки и сгрудили их на крыльце. Пин в последний раз пошел прогуляться по саду. Сэм исчез.



Солнце садилось. Торба казалась печальной, мрачной, разоренной. Фродо бродил по родным комнатам и смотрел как гаснет на стенах свет заходящего солнца, а из углов выползают тени. Торба медленно погружалась во мрак. Он вышел и направился вниз, к калитке в конце дорожки, затем прошелся немного по Накручной дороге — все-таки ждал увидеть Гэндальфа, размашисто шагающего сквозь сумерки.

Ночь была ясной, звезды становились все ярче.

— Славная будет ночь, — подумал вслух Фродо. — В самый раз для начала. Надо идти, не вынесу я тут больше болтаться. Пойду, а Гэндальф пусть догоняет.

Он уже хотел возвращаться, но остановился — совсем рядом, за поворотом в конце Торбина вала послышались голоса. Один, так и есть, старика Папаши, а другой — незнакомый и какой-то неприятный. Голос Фродо разобрать не смог, но слышал что отвечал Папаша, и отвечал весьма резко — был раздражен.

— Нет, уехал твой господин Торбинс. Сегодня утром и уехал, и Сэм мой с ним уехал, и вещи уехали все. Да, все продали и уехали, говорят тебе. Почему? Да почем мне знать, не мое это дело, и не твое тоже. Куда? А вот то не секрет — в Зайгорд, или куда-то там, дальше туда. Ну да — дорога порядочная. Сам я там не бывал, чудной у них там народ, в Зайкови. Нет, не передам — как? Спокойной ночки тебе!

Шаги спустились с Кручи. Фродо слегка удивился — почему ему вдруг стало так легче, что шаги спустились, а не поднялись? «Наверно устал я от всех этих расспросов, от любопытства до мох дел, — подумал он. — Любят же они все нос свой совать!» Он было подумал пойти расспросить Папашу — кто к нему приставал, но решил, что лучше не надо (или, наоборот, было надо?), повернулся и быстро зашагал назад к Торбе.

Пин сидел на крыльце, на своем мешке. Сэма не было. Фродо шагнул во мрак прихожей.

— Сэм! Сэ-эм! Пора!

— Иду, сударь! — донесся ответ, за которым вскоре появился сам Сэм, утирая рот. Он прощался с пивным бочонком в подвале.

— Заправился?

— Да, сударь. Теперь чуток поживем, сударь.

Фродо захлопнул и запер круглую дверь, отдал ключ Сэму.

— Бери вот это и бегом домой! А потом напрямик по Валу, и как можно быстрее встречай нас у калитки, на дорожке за лугом. Через поселок сегодня не пойдем. Слишком много ушей подслушивает и глаз подглядывает.

Сэм со всех ног убежал.

— Ну, вот мы и уходим наконец!.. — промолвил Фродо.

Они взвалили на плечи мешки, подхватили посохи, и свернули за угол, к западной стене Торбы.

— До свидания! — Фродо оглядел пустые темные окна.

Помахал рукой, затем повернулся, и (точь-в-точь как Бильбо, если бы он это знал) поспешил за Пином вниз по садовой тропе. Перемахнули внизу через изгородь, и взяли дорогу к лугам, исчезнув во тьме как шелест ветра в траве.



У подножия Кручи, с западной стороны, они вышли к калитке, которая открывалась на узенькую дорожку. Там они остановились и подтянули ремни на мешках. Тут же появился Сэм, спеша рысцой и тяжко дыша; его тяжелый мешок возвышался за плечами, на голове была непонятная торба из фетра, которую он называл шляпой. В темноте он выглядел совсем как гном.

— Самое тяжелое дали, конечно, мне, — сказал Фродо. — Бедняги улитки, и всякая тварь что таскает свой дом на спине.

— Я еще много могу взять, сударь. У меня мешок совсем легкий, — соврал Сэм решительным голосом.

— Нет уж, Сэм! — сказал Пин. — Ему полезно. Что сам сказал, то и положили. Он в последнее время подплыл, сгонит с себя немножко — полегчает.

— Смилуйтесь над бедным старым хоббитом! — Фродо рассмеялся. — Я и так стану тощий как прут, прежде чем до Зайкови доберусь. Ладно, это все шуточки, а вот сдается мне, Сэм, ты взял больше чем на твою долю положено. Я туда загляну, когда будем перекладываться в следующий раз, — Он снова взял посох. — Что ж, гулять по ночам мы все любители. Так что сделаем перед сном парочку миль.

Они прошли немного по дорожке на запад, затем свернули налево и бесшумно направились в поле, гуськом вдоль живой изгороди и кустарника. Вокруг сгущалась ночь. В темных плащах они шли невидимками, словно у каждого были волшебные кольца. Шли совершенно неслышно — так, что не услышал бы и брат-хоббит, ведь сами они были хоббиты, и старались совсем не шуметь. Даже дикие звери в лесах и полях вряд ли заметили как они шли.

Спустя какое-то время они перешли Водицу, к западу от Норгорда, по узенькому мосту в одну доску. Ручей здесь был всего лишь извилистой черной лентой, окаймленной склоненными деревцами ольхи. Еще миля-другая на юг, и они торопливо перебежали Тракт, бегущий от Брендивинского моста; теперь они оказались в Тукови, и свернув на юго-восток, двинулись к Зеленым холмам. Пустившись на первый подъем, они обернулись и увидели вдалеке, в пологой долине Водицы, мелькающие огоньки Норгорда. Вскоре огни исчезли в темных лощинах, а за ними показались огни Приводья, на его сером пруду. Когда огонь последнего дома оказался далеко позади, Фродо обернулся и помахал на прощанье рукой.

— Не знаю — увижу когда-нибудь это долину? — сказал он тихо.

Часов после трех дороги они устроили отдых. Ночь была ясной, холодной, звездной; с ручьев и низинных лугов на склоны холмов наползали дымчатые завитки тумана. Тоненькие березки, раскачиваясь над головой в легком ветре, сплетались в черную сеть на бледном небе. Хоббиты съели очень скромный (для хоббитов) ужин, и двинулись дальше. Вскоре вышли к узкой дороге, которая перекатывалась вверх-вниз по подножьям холмов, растворяясь во тьме впереди — дорога к Лесному чертогу, к Крепи, и к Зайгордскому парому. Она поднималась в гору от Тракта в долине Водицы, и вилась по краю Зеленых холмов к Лесному пределу, глухому уголку Восточной чети.

Чуть погодя нырнули в глубокую просеку между высоких деревьев, которые шелестели в ночи сухими листьями. Было очень темно. Сначала они разговаривали, или тихонько мурлыкали песню — любопытные уши остались далеко позади. Затем шагали молча. Пин стал отставать; наконец, когда стали взбираться на крутой склон, он остановился и зевнул.

— Так спать охота, что я скоро на дорогу свалюсь. Вы спать на ходу собираетесь? Уже почти полночь.

— Помню тебе нравилось гулять по ночам, — сказал Фродо. — Ну ладно, особо спешить некуда. Мерри нас ждет где-то послезавтра, так что у нас почти что два дня. Остановимся в первом же подходящем месте.

— Ветер с запада, — сообщил Сэм. — Если мы переберемся через эту горку, там укрытое и вполне уютное местечко, сударь. Там впереди сухой ельник, если я правильно помню.

На двадцать миль вокруг Норгорда Сэм знал каждый куст, но на этом земля для него кончалась.

Сразу за вершиной склона они вышли на небольшой ельник. Бросив дорогу, углубились в черную, пахнущую смолой темноту, набрали для костра шишек и хвороста. Скоро у них весело трещал огонь, у подножия большой ели. Немного посидели кружком, пока не заклевали носами. Затем, каждый в углу между огромными ветвями корней, завернулись в плащи, одеяла, и быстро уснули. Дозорного не поставили; даже Фродо еще не боялся опасности — они все еще были в самой глуби Хоббитании. Когда огонь угас, несколько зверьков прибежало поглядеть на хоббитов, а лис, который пробегал через лес по своим делам, остановился на несколько минут и принюхался.

«Хоббиты! — подумал он. — Вот тебе на! Слыхал я о странных делах в этих краях, но чтобы хоббит спал за дверью, под деревом! Да целых трое! Что-то в этом кроется очень странное».

Он был совершенно прав, но больше об этом ничего не узнал.



Настало утро, сырое и тусклое. Фродо проснулся первый. Спину пробуравил корень, а шея окоченела.

«Из удовольствия, разомнусь... Почему я не поехал? — подумал он, как обычно в начале похода. — А на моих прекрасных пуховых перинах спят теперь Лякошельсы! Им бы на эти коряги — в самый прок».

Он потянулся.

— Вставайте, хоббиты! Утро просто прекрасное!

— Чего в нем такого прекрасного? — отозвался Пин, одним глазом выглядывая из-под краешка одеяла. — Сэм! Завтрак к половине десятого! Воду разогрел, умываться?

Сэм вскочил как встрепанный.

— Нет, сударь! Не разогрел, сударь!

Фродо стянул с Пина одеяло, перевернул того на другой бок, затем отошел на опушку.

На востоке из туманов, густо лежавших на горизонте, поднималось красное солнце. Осенние деревья, тронутые алым и золотым, казалось плыли, лишившись корней, по мглистому морю. Слева, чуть ниже, дорога круто сбегала вниз в лощину и исчезала.

Когда Фродо вернулся, у Сэма и Пина костер уже полыхал.

— Вода! — закричал Пин. — Где вода?

— Я воды карманах не держу.

— Мы думали ты пошел искать воду , — сказал Пин, раскладывая еду и расставляя чашки. — Ну, так сходи сейчас.

— Ты тоже можешь. И захвати все фляжки.

Под склоном был ручеек; они наполнили баклаги и небольшой походный чайник на водопадике, где вода лилась с небольшой высоты, с выступавшего из-под земли серого камня. Вода была ледяная; умываясь, они брызгались и отфыркивались.

Когда с завтраком было покончено, а мешки снова увязаны, шел уже одиннадцатый час. День обещал быть ясным и жарким. Они снова спустились, перешли ручей, там где он нырял под дорогу; дальше вверх по очередному подъему, и дальше вверх-вниз через новый отрог холма, и к тому времени все их плащи, одеяла, вода, еда, прочая кладь — все потяжелело так, словно превратилось в камни.

Дневной переход, судя по всему, предстоял тяжелый и жаркий. Спустя несколько миль, однако, дорога перестала кататься вверх-вниз; утомительно виляя, она взобралась на вершину крутого склона, и затем приготовилась спуститься в последний раз. Впереди показались испещренные рощицами низинные земли, таявшие вдалеке в бурую лесную дымку. Перед ними открылся Лесной предел, за которым бежал Брендивин. Дорога как кусок бечевы вилась вдаль и прочь.

— Дороге просто конца нет, — сказал Пин. — А я без отдыха не могу. Самое время пополдничать.

Он сел на вал у обочины и посмотрел на восток, в дымку, за которой лежала Река и заканчивалась Хоббитания, где он провел всю свою жизнь. Сэм стоял рядом, и смотрел широко распахнув глаза — он смотрел на земли которые никогда не видел, смотрел на новые горизонты.

— А эльфы живут в тех лесах?

— Лично я никогда не слышал, — отозвался Пин.

Фродо молчал. Он тоже глазел на восток вдоль дороги, так словно никогда раньше ничего такого не видел. Вдруг медленно заговорил — в полный голос, но все равно будто бы про себя:


У двери начиная свой путь,

убегает в просторы дорога.

Мне идти, и нигде не свернуть,

я уже далеко от порога.


Я ступаю быстрей и быстрей,

я шагну на большак, повстречаю

много свежих вестей,

много новых путей...

Ну, а дальше куда я? Не знаю.


— Похоже на старика Бильбо стишки, — Пин хмыкнул. — Или это твое, в его духе? Как-то не ободряет совсем.

— Не знаю... Просто пришло в голову, будто сам придумывал. Только, наверно, слышал давно. Конечно очень похоже на Бильбо, в его последние годы, перед тем как ушел... Он, бывало, часто говорил — есть только одна дорога, и она — как большая река, исток у нее — каждый порог, и каждая тропинка — приток. «Опасное это дело, Фродо, за дверь выходить. Только ступи на дорогу, и если не придержишь ноги, занесет неведомо куда. Ты понимаешь — это ведь та же дорога что проходит через Мерклый лес! И только позволь, доведет тебя до Одинокой горы, а то и дальше, заведет в гиблые совсем места». Он обычно говорил так на дорожке, у входа, особенно после долгой прогулки.

— Ну ладно, меня дорога никуда не заведет, по крайней мере раньше чем через час, — сказал Пин, сбрасывая с плеч мешок.

Остальные последовали его примеру, бросив мешки у насыпи и вытянув ноги на дорогу. Отдохнув, они хорошенько пополдничали, а потом отдохнули еще разок.



Солнце уже покатилось вниз, по земле расстелился вечерний свет, когда хоббиты начали спускаться с горы. Пока на дороге им не встретилось ни души. Этой дорогой пользовались нечасто — для повозок она почти не годилась, да и ездили в Лесной предел мало. С час или больше они трусили вперед, когда Сэм на мгновение остановился, словно прислушиваясь. Теперь они шли по ровному месту — дорога, изрядно попетляв, стремилась прямо вперед, сквозь травяные поля, по которым были разбросаны купы высоких деревьев, вестников приближающихся лесов.

— Там, слыхать, то ли конь, то ли пони, сзади на дороге, — сообщил Сэм.

Они оглянулись, но из-за поворота далеко видно не было.

— Интересно не Гэндальф ли это, за нами? — Фродо вгляделся.

Но едва сказав он почувствовал, что это было не так, и ему вдруг захотелось от всадника спрятаться.

— Может и ничего особенного, — сказал он как бы извиняясь, — но лучше пусть меня на дороге никто не видит. Меня уже тошнит, что мои дела у всех на глазах и на языке. А если это Гэндальф, — добавил он запоздалую мысль, — то можно устроить ему небольшой сюрприз, чтобы знал как опаздывать. Давайте спрячемся!

Пин с Сэмом быстро сбежали влево и вниз, в лощинку недалеко от дороги, и растянулись на дне. Фродо на секунду замешкался; любопытство — или какое-то другое чувство — боролось в нем с желанием спрятаться. Стук копыт приближался. Фродо едва успел броситься в гущу высокой травы за нависшим над дорогой деревом. Затем поднял голову и осторожно вгляделся поверх огромного корня.

Из-за поворота появился черный конь — не хоббитский пони, а конь в полную величину. Верхом был высокий человек; он сидел пригнувшись к седлу, в длинном широком черном плаще с капюшоном — внизу виднелись только башмаки в высоких стременах. Лица его под надвинутым капюшоном было не разглядеть.

Когда он оказался у дерева и поравнялся с Фродо, конь стал. Всадник сидел недвижно, склонив голову, будто прислушиваясь. Из-под капюшона донесся шум, словно кто-то втягивал носом воздух, стараясь уловить ускользающий запах; голова оборачивалась по сторонам.

Фродо, ни с того ни с сего, испугался что его обнаружат. Ему подумалось о Кольце. Он не смел вздохнуть, но желание достать Кольцо охватило его настолько, что рука сама потянулась к карману. Он чувствовал, что нужно только его надеть, и он окажется в безопасности. Совет Гэндальфа казался нелепым. Бильбо же надевал Кольцо. «И я все еще в Хоббитании», — подумал он, а рука коснулась цепочки... В этот миг всадник выпрямился и встряхнул поводья; конь ступил вперед, сначала медленно, затем рванув быстрой рысью.

Фродо подполз к обочине, и наблюдал за всадником пока тот не растворился вдали. Он не был уверен, но ему показалось, что перед тем как исчезнуть конь свернул в сторону и сошел справа в лес.

«Очень все это странно, скажу я, — подумал Фродо, шагая к друзьям. — И очень мне это не нравится».

Пин и Сэм лежали в траве пластом и ничего не увидели. Фродо описал им всадника и его странное поведение.

— Не могу сказать почему, но я точно уверен, что он высматривал, или вынюхивал меня. И еще я точно уверен, что не хотел бы ему попасться. Никогда еще в Хоббитании я такого не видел, и себя так не чувствовал.

— Но что за дело до нас кому из громадин? — Пин удивился. — И что он тут делает, в этих краях?

— Тут в этих краях есть кое-кто из людей. В Южной чети были какие-то неприятности с громадинами, вроде как. Но ни о чем таком, как этот вот всадник, я никогда не слышал. Интересно откуда он.

— Прошу прощения, — неожиданно вставил Сэм, — я знаю откуда. Это из Норгорда откуда он тут, если только еще другого нет. И я знаю куда он.

— То есть как? — спросил Фродо резко, и посмотрел на Сэма с удивлением. — Почему ты раньше не говорил?

— Только что вспомнил, сударь... А было так. Прибегаю вчерась в нору к себе, с ключом, а батя мне и говорит мой: «Здорово, Сэм, — говорит, — а я думал ты с господином Фродо укатил, нынче утром. Спрашивал тут господина Торбинса гусь один, странный, уехал только что. Я его послал в Зайгорд. Не понравилось мне как он разговаривал. Разозлился страх как — чуть я ему сказал, что господин Торбинс из дома своего старого уехал, и навсегда. Ох шипел на меня! У меня аж мороз по коже». «А что за гусь-то?» — я Папаше. «Не знаю, — говорит, — только не хоббит был. Черный весь, и высокий — все наклонялся. Кто-то из громадин из-за границы, должно быть. Говорил смешно так».

Я больше не мог оставаться и слушать, сударь, вы ждали-то. А сам ничего особо так не подумал. Старик мой сдает совсем, глаза не те уже стали... А была, видать, почти темень, когда этот малый заехал на Кручу, и завидел как он там гуляет, в конце Вала нашего. Надеюсь, сударь, он ничего такого не сделал? И я тоже?

— Да с него-то что взять. По правде сказать, я и сам слышал как он разговаривал с чужаком, который вроде как про меня выспрашивал, и я сам чуть было не пошел и не спросил его, кто это был такой. И жаль, что не пошел, или ты раньше мне об этом не рассказал... Я, может, стал бы поосторожнее на дороге.

— Да, но Папашин чужак и этот всадник, может быть, не одно и то же, — возразил Пин. — Из Норгорда мы ушли вполне себе тайно, и я не вижу как бы он смог увязаться.

— Ну, а что про вынюхивал, сударь? — спросил Сэм. — И Папаша сказал, что малый тот тоже был черный.

— Жаль я Гэндальфа не дождался... — пробормотал Фродо. — Хотя, может быть, стало бы только хуже.

— Значит ты про этого всадника что-то знаешь? — спросил Пин, который услышал эти слова. — Или догадываешься о чем?

— Не знаю, и гадать не хочу.

— Ну и ладно, братец Фродо! Можешь пока таить свои тайны, если хочешь быть таинственным. Ну, а нам-то что делать, здесь и сейчас? Я бы чего-нибудь закусил и хлебнул, только думаю как-то, что лучше отсюда двигать. Как-то мне не по себе стало, от этих ваших разговоров про всадников нюхающих, у которых невидимые носы.

— Да, пожалуй, сейчас двинем, — Фродо кивнул. — Только не по дороге — на случай если всадник вернется, или за ним другой. Нам сегодня нужно еще немало пройти, до Зайкови пока топать и топать.



Длинные тонкие тени деревьев пролегли по траве, когда снова тронулись в путь. Хоббиты сошли с дороги влево, и держались теперь от нее на бросок камня, и по всей возможности так чтобы с дороги их было не видно. Но это и мешало; трава была густой, росла кочками, земля — неровной, деревья стали собираться в кущицы.

Где-то позади красное солнце уже зашло за холмы, и подступал вечер, когда они вернулись к дороге — в конце долгой равнины, по которой она бежала несколько миль ровной прямой. Здесь она забирала влево и уходила вниз, в низовья Яла, устремляясь к Крепи, а вправо ответвлялась просека и вилась сквозь лес древних дубов, направляясь к Лесному чертогу.

— Нам туда, — указал Фродо.

Неподалеку от перекрестка хоббиты набрели на огромное корневище; оно все еще было живым, и на маленьких веточках, которые распустились вокруг корешков давно павших сучьев, росли листья. Но внутри оно было пустое, и в дупло можно было попасть через большую трещину с другой стороны от дороги. Вползли внутрь, расселись на подстилке из старых листьев и гнилой древесной трухи. Отдохнули и слегка закусили, тихо переговариваясь и прислушиваясь время от времени.

Вокруг сгустились сумерки, когда снова выползли на дорогу. Западный ветер вздыхал в ветвях. Листья шептались. Вскоре дорога стала мягко погружаться во мрак. Впереди на темнеющем востоке над деревьями появилась звезда. Шли в ряд и нога в ногу — чтобы было бодрее. Спустя какое-то время, когда звезды стали гуще и ярче, страх и тревога прошли, и никто больше не слушал звука копыт. Они принялись тихонько мурлыкать под нос, как делают хоббиты на прогулке, особенно когда ночью приближаются к дому. У большинства хоббитов это или Ужинная, или Кроватная песня, но наши напевали Походную (хотя про ужин и про кровать в ней тоже, разумеется, кое-что было). Слова придумал Бильбо Торбинс — на мотив старый как холмы вокруг, — и научил этой песне Фродо, когда они бродили по тропам в долине Водицы и беседовали о Приключении.


Огонь трещит, очаг готов —

постель, тепло, уютный кров.

А мы без устали бредем,

и, может быть, найдем

кусты и камни за углом —

сорвем с них тайны кров!


Леса, кусты, цветы с травой

уже за мной,

уже за мной!

И речку под крутым холмом

мы вмиг пройдем,

мы вмиг пройдем!


И, может быть, нас где-то ждет

вдали секретный новый ход,

и пусть сегодня не дойдем —

то завтра заглянем,

и вдаль заветный путь найдем —

к Луне и к Солнцу ход!


Колючка, яблоня, орех —

минуем всех,

минуем всех!

Песок, валун, долина, пруд —

прощайте тут,

прощайте тут!


Без края земли впереди,

в них столько троп, ты знай иди —

Пусть ночь стоит, пусть тень лежит —

Пока звезда горит!

Уютный кров, очаг трещит —

теперь домой иди!


Туман, и мгла, и тень, и ночь —

растают прочь,

растают прочь!

Огонь, очаг, еда, кровать...

А там — и спать!

А там — и спать!


Песня закончилась.

— А ну в кровать! А ну в кровать! — громко пропел Пин.

— Тс-с-с! — прошипел Фродо. — Вроде как снова копыта...

Они резко остановились, замерев как безмолвные тени деревьев, и вслушались. На просеке стучали копыта, где-то впереди; медленные и отчетливые, они доносились по ветру. Быстро и тихо хоббиты скользнули с тропы, и вбежали в глубокую тень меж дубов.

— Давайте не далеко, — сказал Фродо. — Я не хочу чтобы нас видели, но и хочу посмотреть — может еще один Черный?

— Ладно, — Пин кивнул. — Только не забывай про вынюхивал!

Копыта приближались. Искать другого места чтобы спрятаться, помимо просто тьмы под деревьями, было уже некогда; Сэм и Пин скрючились за большим пнем, а Фродо на несколько шагов подполз назад к просеке. Она виднелась, серая и бледная, полоской меркнущего света сквозь лес. Наверху тусклое небо густо усеяли звезды, но луны не было.

Копыта стихли. Вглядевшись Фродо увидел как что-то черное пересекло просвет между двумя деревьями, и застыло. Вроде как черная тень коня, ведомая черной тенью поменьше. Тень остановилась недалеко от места где они сошли с дороги, и стала наклоняться по сторонам. Фродо послышалось, что она засопела. Затем словно пригнулась, и поползла на него.

Фродо снова сцепило желание надеть Кольцо, и на этот раз гораздо сильнее. Так сильно, что прежде чем он осознал что делает, рука уже шарила по карману. Но в это мгновение донесся звук — песня вперемешку со смехом; ясные голоса возносились и опускались в залитом звездным светом воздухе. Черная тень выпрямилась и попятилась. Взобралась на призрачного коня и исчезла — в темноте с другой стороны дороги. Фродо опять перевел дыхание.

— Эльфы! — произнес Сэм хриплым шепотом. — Эльфы, сударь!

Он бы так и рванул из-под деревьев, и помчался бы на голоса, если бы Фродо с Пином не утянули его назад.

— Да, это эльфы, — сказал Фродо. — Иногда их можно встретить в Лесном пределе. В Хоббитании они не живут, но заходят сюда весной или осенью — из своих краев за Башенными горами. Вот спасибо, что так! Вы не видели, но этот Черный остановился на этом самом месте, и уже полз на нас, когда началась песня. И только услышал голоса — сразу исчез.

— Ну, а эльфы-то? — воскликнул Сэм, который был слишком возбужден чтобы беспокоиться насчет всадника. — Мы можем их пойти поглядеть?

— Слушай! Они идут сюда. Надо только подождать.

Пение приближалось. Теперь среди прочих выделялся один чистый голос, и пел он на ясном эльфийском наречии, из которого Фродо знал только немногое, а Пин с Сэмом — вообще ничего. И все же звучание, сливаясь с мелодией, в голове у них словно само собиралось в слова, которые они понимали только отчасти. Вот она, песня, как услышал ее Фродо:


Белее снега, дева-свет!

Земель царица западных!

Ты светоч нам, в сплетенных мир

ветвей ступившим путникам!


Гилтониэль! О Элберет!

Кристальны взгляд с дыханием!

В краю, царица-свет, поем

тебе далеком за&́769; морем!


О звезды, что в бессветный год

рукой своей рассыпала!

Соцветья ваши нам в глуши

сребром сияют ясные!


О Элберет! Гилтониэль!

Мы помним, здесь живущие,

в далеком крае средь лесов,

твой свет над Морем западным.


Песня закончилась.

— Это эльфы Высокого рода! — проговорил Фродо в изумлении. — Они называли имя Элберет! Дивный народ, их в Хоббитании вообще не увидишь, мало кого... Их и в Средиземье немного осталось, здесь, к востоку от Великого моря... Вот уж необыкновенная встреча!

Хоббиты сидели в тени у обочины. Вскоре появились эльфы — они шли просекой вниз к долине. Шли медленно; хоббиты видели как в волосах и в глазах у них сверкал звездный свет. Огней у них не было, но под ногами, казалось, стелилось мерцающее сияние — как свет луны над кромкой холма перед тем как она из-за него поднимется. Теперь они молчали; последний, проходя мимо, обернулся, посмотрел на хоббитов и рассмеялся.

— Привет, Фродо! Ты поздно в пути! Или, может быть, заблудился?

Он громко позвал остальных, и все остановились, и собрались вокруг.

— Чудеса, да и только! Три хоббита ночью в лесу! Не видели мы такого с тех пор как ушел Бильбо. Что это значит?

— Это значит, дивный народ, — сказал Фродо, — просто то, что нам с вами вроде как по дороге. Я люблю гулять под звездами. Но я был бы рад вашей компании.

— Только нам компания не нужна, а хоббиты так неуклюжи! — они засмеялись. — И откуда ты знаешь, что нам с тобой по дороге, ты же не знаешь куда мы идем?

— А откуда вы знаете как меня звать? — спросил Фродо в ответ.

— Мы знаем много чего. Мы часто видели тебя с Бильбо, хотя ты, может быть, нас не видел.

— Кто вы, и кто ваш владыка?

— Я, Гилдор, — отвечал эльф который первым приветствовал Фродо. — Гилдор Инглорион из дома Финрода. Мы изгнанники. Почти все наши родичи давным-давно отбыли, а мы лишь задержались здесь ненадолго, прежде чем вернемся за Великое море. Но кое-кто из наших родных все еще мирно обитает в Раздоле... Теперь, Фродо, расскажи о себе. Мы видим — тебя покрывает тень страха.

— О Мудрый народ! — перебил Пин не сдержавшись. — Расскажите нам о Черных всадниках!

— О Черных всадниках? — откликнулись эльфы тихо. — Почему ты спрашиваешь о Черных всадниках?

— Потому что сегодня нас нагнали два Всадника, или один — два раза. Вот только что скрылся, когда вы подошли ближе.

Эльфы не стали отвечать сразу, а тихо переговорили по-своему между собой. Наконец Гилдор обернулся к хоббитам.

— Здесь говорить об этом не будем. Мы думаем, что вам лучше пойти сейчас с нами. Не таков наш обычай, но на этот раз — разделим дорогу. Вместе и заночуем, если хотите.

— О Дивный народ! — воскликнул Пин. — Я на такое и не надеялся!

Сэм стоял не в силах вымолвить слова.

— Благодарю тебя, Гилдор Инглорион, — Фродо поклонился. — Элен сила люменн оментиэльво*, — добавил он на эльфийском наречии.

— Осторожней, друзья! — Гилдор рассмеялся. — Не говорите секретов! С нами знаток Древней речи. Бильбо оказался хорошим учителем... Привет тебе, друг эльфов! — он поклонился Фродо. — Теперь присоединяйся с друзьями к нашей компании! И чтобы не сбиться, вам лучше пойти в середине... Вы наверняка устанете прежде чем мы устроим привал.

— Почему? Куда вы идете?

— Сегодня ночью — в лес на холмах над Лесным чертогом. Идти далеко, но там у вас будет отдых, и сегодняшний путь сократит назавтра дорогу.

Теперь они снова шагали в молчании, и шли словно тени и неотчетливые огни; когда желали, эльфы (даже больше чем хоббиты) могли ходить совершенно беззвучно. Пину скоро захотелось спать; раз или два он шатнулся, но каждый раз шедший рядом эльф протягивал руку и не позволял упасть. Сэм шел о бок с Фродо, словно во сне, и на лице его наполовину был страх, наполовину — удивленная радость.



Лес по сторонам дороги густел, деревья стали моложе и гуще, и когда просека направилась вниз, вбегая во впадину между холмами, на склонах слева и справа появились плотные кущи лесного ореха. Наконец эльфы свернули с тропы. Справа сквозь заросли пролегла, почти невидимкой, зеленая стежка, и они зашагали по ней — петлявшей вверх по лесистому склону на гребень, который выступал на низинные земли речной долины. Лесная тень вдруг закончилась; перед ними пролегла широкая травяная лужайка, серым полотном в ночи. С трех сторон ее охватывал лес, но к востоку земля отлого снижалась, и верхушки деревьев, росших у подножия склона, темнели внизу под ногами. За ними простиралась под звездами тусклая плоскость низин. Под склоном мерцало несколько огоньков деревушки Лесного чертога.

Эльфы уселись на траву и заговорили между собой мягкими голосами; казалось они больше не замечали хоббитов. Те закутались в плащи и одеяла, и их одолела дрема. Ночь надвигалась, огоньки в долине гасли. Пин уснул, улегшись щекой на зеленую кочку.

Высоко на востоке плыл Реммират, Звездная сеть, и медленно восходил над туманами красный Боргиль, сияя огненным самоцветом. Потом, каким-то движением ветра, туман сдернуло прочь, как завесу; появился, выбираясь из-за кромки мира, и стал подниматься ввысь Меченосец небес, Менельвагор, в своем сверкающем поясе. Эльфы запели. Вдруг под деревьями с алым сиянием вспрыгнул огонь.

— Идемте! — позвали хоббитов эльфы. — Идемте! Настало время веселья и разговоров!

Пин сел, потер глаза, поежился.

— В чертоге огонь и еда для голодных гостей, — сказал эльф подойдя к нему.

У южного края зеленой поляны была прогалина. По ней травяной покров бежал глубже в лес, образуя словно бы залу с крышей из веток. Огромные стволы колоннами стремились по каждую сторону; в середине полыхал костер, а на колоннах-деревьях золотыми и серебряными огнями ровно горели фонарики. Эльфы расселись вокруг костра на траве и на круглых пеньках от старых спиленных стволов. Некоторые ходили туда-сюда, разнося чаши и разливая питье, другие разносили полные блюда еды.

— Снедь небогатая, — сказали хоббитам эльфы, — мы ночуем в зеленом лесу, вдали от наших чертогов. Если когда-нибудь будете гостить у нас дома, примем вас лучше.

— Мне кажется этого вполне хватит и для Угощения, — сказал Фродо.

Пин мало что мог припомнить потом из еды и питья; он помнил только свет на лицах у эльфов, и звук голосов, таких разнозвучных и дивных, что чувствовал себя словно во сне наяву. Но он запомнил, что там был хлеб — вкуснее чем покажется каравай тому кто умирает с голоду, и плоды — сладкие как дикие ягоды, сочнее чем ухоженные садовые; он осушил кубок, наполненный благоуханным напитком, прохладным как чистый родник, золотистым как летний вечер.

А Сэм не мог ни описать словами, ни рассказать даже себе — что́ чувствовал и о чем думал в ту ночь, хотя помнил ее потом все время как одно из главных событий жизни. Он только и смог сказать:

— Да, сударь, смог бы я вырастить такие яблоки — вот тогда бы сказал, что садовник! А как они пели — так просто в душу запало, если вы меня понимаете!..

Фродо сидел, пил, ел, и с восторгом беседовал; правда в голове у него было главным образом что и как говорить. По-эльфийски он знал мало, и усердно вслушивался. Иногда обращался к подававшим еду и напитки, и благодарил на их родном языке. Они улыбались ему, говоря: «Вот самоцвет среди хоббитов!»

Пин вскоре уснул, его подхватили и унесли в шалаш под деревьями; там уложили на мягкую постель, и он проспал до утра. Сэм отказался покинуть хозяина. Когда Пина унесли, он пришел, и съежившись уселся под ногами у Фродо, где наконец заклевал и закрыл глаза. Фродо же долго не спал — говорил с Гилдором.



О многом говорили они, о былом и о нынешнем, и Фродо много расспрашивал Гилдора о том что происходило в мире за пределами Хоббитании. Вести в основном были печальные и зловещие — о сгущавшейся темноте, о войнах среди людей, о том, что эльфы уходят. Наконец Фродо задал вопрос который лежал на сердце:

— Скажи, Гилдор, ты видел Бильбо с тех пор как он ушел?

Эльф улыбнулся.

— Да. Дважды. Он попрощался с нами на этом же самом месте. Но я видел его и другой раз, вдали отсюда.

Больше о Бильбо он не говорил, и Фродо погрузился в молчание.

— Ты не спросишь, и не расскажешь почти ни о чем что касается тебя самого, — Гилдор нарушил молчание. — Хотя я уже знаю немного, а по лицу и по мыслям, что ясны за твоими вопросами, могу прочесть больше. Ты уходишь из Хоббитании, и все еще сомневаешься — найдешь ли что ищешь, сделаешь ли что задумал, и вообще вернешься ли когда-то назад. Так?

— Так, — Фродо кивнул. — Только я думал, что мой уход — тайна, которую знал только Гэндальф и мой верный Сэм.

Он посмотрел на Сэма, который тихо похрапывал.

— От нас к Врагу тайна не попадет.

— К Врагу? Так ты знаешь зачем я ухожу из Хоббитании?

— Я не знаю зачем тебя преследует Враг, но постигаю, что это так, хотя и странным мне это кажется. И предупреждаю тебя — опасность теперь и впереди, и сзади, и по каждую сторону.

— Ты про Всадников? Я так и боялся, что они слуги Врага. А кто они, Черные всадники?

— Тебе Гэндальф что-нибудь говорил?

— Об этих вот — ничего.

— Боюсь тогда не мое это дело — сообщать тебе больше. Иначе страх удержит тебя от дороги. И мне кажется, что вышел ты как раз вовремя, если все-таки вовремя... Теперь ты должен спешить, не медли и не оглядывайся — Хоббитания больше тебе не защита.

— Не могу представить новостей страшнее, чем твои намеки да предупреждения, — воскликнул Фродо. — Я, конечно же, знал, что впереди опасность, но не ожидал ее встретить в нашей собственной Хоббитании. Нельзя уже хоббиту от Водицы до Реки спокойно пройтись?

— Но это не ваша собственная Хоббитания. До хоббитов тут жили другие, и другие будут — когда хоббитов уже не станет. Вокруг вас повсюду обширный мир. Вы можете загородиться, но отгородить его не сможете никогда.

— Знаю... Но в ней всегда было так спокойно, она всегда была такая своя... И что теперь делать? Я думал уйду тайком, и буду пробираться к Раздолу. А тепер — за мной по пятам, а я еще до Зайкови не добрался.

— Я думаю — делай как и задумал. С твоей смелостью дорога по Тракту будет тебе по силам. А лучше меня посоветует Гэндальф. Я не знаю почему ты бежишь, и потому не знаю как Враг будет на тебя нападать. Такие вещи должен знать Гэндальф. Ты ведь увидишься с ним, прежде чем отсюда уйдешь?

— Надеюсь. Но тут вот что меня беспокоит. Я ждал Гэндальфа несколько дней. Он должен был прийти в Норгорд самое позднее позавчера, но так и не появился. Вот теперь думаю — что могло случиться? Мне его ждать?

Гилдор не отвечал.

— Эти новости мне не нравятся, — наконец сказал он. — Гэндальф опаздывает — это хорошего не сулит. Только сказано — к магам в дела носа не суй, ибо вкрадчивы и скоры на гнев. Выбирать тебе — идти или ждать.

— А еще сказано, — Фродо улыбнулся, — к эльфу за советом не приходи, ибо скажет что да, то и нет.

— Неужели? — Гилдор рассмеялся. — Эльфы редко дадут неосторожный совет, ибо совет — дар опасный, даже совет мудрого мудрому, и всякий путь может привести к беде. Ну, а ты? Про себя рассказал мне не все, как тогда я выберу лучше тебя? Но если просишь совета, ради дружбы я дам его. Думаю уходить тебе нужно сразу, не ждать ничего. И если Гэндальф так и не явится до ухода, я посоветую вот что — один не ходи. Возьми друзей — таких кто предан тебе, и пойдет по своему решению. Теперь говори спасибо — я не даю этот совет охотно. У эльфов собственные труды, собственные печали, до хоббитов и прочих созданий на этой земле им дело малое. Наши тропы редко пересекаются, случайно или намеренно. В нашей же встрече может быть не просто случайность, но суть ее мне не ясна, и я боюсь говорить слишком много.

— Я глубоко тебе благодарен. Но я хочу чтобы ты ясно мне рассказал кто такие Черные всадники. Если я приму твой совет, то Гэндальфа, может быть, не увижу долго. А я должен знать что за опасность меня преследует.

— Тебе недостаточно знать, что они — слуги Врага? Беги от них! Не молви с ними ни слова! Они гибельны. И больше меня не спрашивай! Хотя сердце мое предсказывает, что прежде чем все завершится, ты, Фродо, сын Дрого, будешь знать об этих ужасных созданиях больше чем Гилдор Инглорион... Да защитит тебя Элберет!

— Но где найти храбрость? Вот что мне нужно больше всего.

— Храбрость находится там где не ждешь. И не теряй доброй надежды! А теперь спи. Утром мы уйдем, но пошлем вести во все края. Скитальцы будут знать о твоей дороге, и добрые силы будут на страже. Я нарекаю тебя Другом эльфов, и да осияют звезды завершение твоего пути! Редко мы с такой радостью приветствуем чужаков, и дивно слышать слова Древней речи из уст иных странствующих в этом мире.

Когда Гилдор заканчивал говорить, Фродо почувствовал, что засыпает.

— Пойду-ка я теперь спать, — сказал он.

Эльф отвел его в шалаш к Пину. Фродо упал на постель и сразу провалился в сон.



Глава IV

НАПРЯМИК ПО ГРИБЫ



Проснулся Фродо свеж и бодр. Он лежал в шалаше из свисающих до земли сплетшихся ветвей дерева, на постели из трав и папоротника, пышной, мягкой, и необыкновенно благоухающей. Солнце светило сквозь трепетавшие, все еще зеленые листья. Он поднялся и вышел из шалаша.

Сэм сидел на траве у опушки. Пин стоял, изучал небо и соображал погоду. Эльфов не было.

— Они нам оставили фруктов, питья и хлеба, — сказал Пин. — Давай вон ешь свой завтрак. Хлеб почти такой же вкусный как вчера. Я тебе вообще ничего не хотел оставлять, да Сэм заставил.

Фродо уселся около Сэма и принялся за еду.

— Ну, и как мы сегодня?

— Двигаем к Зайгорду, и как можно быстрее.

— Как думаешь — встретим еще этих Всадников? — спросил Пин бодро.

Под утренним солнцем возможность встретить даже целое их войско его будто не сильно тревожила.

— Может и встретим, — сказал Фродо, которому не понравилось, что Пин заговорил о них. — Только, надеюсь, будем за рекой так, что они не увидят.

— Ты у Гилдора на их счет что-нибудь выяснил?

— Не особо, намеки да загадки, — ответил Фродо уклончиво.

— Про нюханье спрашивал?

— Это мы не обсуждали, — сказал Фродо с набитым ртом.

— А надо было. Я уверен это очень важно.

— В таком случае я уверен, что Гилдор об этом говорить бы не стал, — ответил Фродо резко. — А теперь оставь меня в покое, хоть на немного! Я ем, и не хочу отвечать на кучу вопросов. Я подумать хочу!

— Вот тебе раз. За едой-то?

Пин отошел к краю опушки.

Несмотря на яркое утро (предательски яркое!) страх погони не уходил, и Фродо обдумывал слова Гилдора. До него донесся веселый голос Пина — тот бегал по зеленой траве и распевал.

«Нет, не могу, — подумал Фродо. — Одно дело взять друзей прогуляться, по Хоббитании, пока не устали-проголодались, тут тебе и постель мягкая, и еда... А брать в изгнание, мотаться, голодать — дело совсем другое, пусть даже сами попросятся... Наследство это только мое. Не надо, наверно, брать даже Сэма».

Он посмотрел на Сэма — тот смотрел на него сам.

— Ну, Сэм, что скажешь? Я ухожу из Хоббитании, при первой возможности. Вообще-то решил даже дня в Балке не ждать, если получится.

— Очень хорошо, сударь!

— Не передумал со мной?

— Нет!

— Будет очень опасно, Сэм. Оно уже опасно. Скорее всего никто из нас назад не вернется.

— Если не вернетесь вы, сударь, то я тоже, и точка. «Ты его, гляди, не бросай» — они мне. «Бросить его? — я им. — И не подумаю. Я иду с ним, хоть на луну полезет, а если кто из Черных этих его попробует остановить — придется им посчитаться с Сэмом Гэмжи», — говорю. А они смеяться.

— Кто они, и вообще — про что ты?

— Да эльфы, сударь. Давеча был у нас разговорчик. Они, видать, знают, что вы уходите, так что я подумал — что толку отпираться. Дивный народ эльфы, сударь! Дивный!

— Да уж. Вот ты встретил их близко — не разочаровался?

— Да как-то они выше того, — сказал Сэм задумчиво. — Очаровался, разочаровался... Да и вроде как все равно, что́ я сам о них думаю. Они совсем не такие как я ожидал. Такие древние и юные, такие веселые и печальные, как бы сказать...

Фродо посмотрел на Сэма с изумлением — ему даже показалось, что лицо у того стало каким-то другим, отразив какую-то странную перемену. Говорил не тот Сэм Гэмжи которого Фродо знал (думал, что знал). Хотя с виду — тот самый, прежний Сэм Гэмжи, только лицо необычно задумчивое.

— Ну, вот твое желание и сбылось, ты их увидел. Надо тебе теперь уходить?

— Да, сударь. Не знаю как бы сказать, сударь, но со вчерашнего вечера чувствую, что стал какой-то другой. Вперед вижу — как-то так, что ли. Я знаю — собираемся мы в дорогу очень долгую, во мрак, но и знаю, что назад мне не повернуть. Теперь ни эльфов повидать, ни драконов, ни горы — не этого я хочу. Что хочу — сам точно не знаю, а только надо будет мне что-то сделать, прежде чем все закончится... И оно — впереди, и не в Хоббитании. Должен я как бы довести это конца, сударь, — если вы меня понимаете.

— Совершенно не понимаю. Но понимаю, что Гэндальф выбрал мне хорошего спутника. Я рад! Идем вместе!

Фродо в молчании закончил завтрак. Затем, поднимаясь, оглядел простершийся впереди простор, и кликнул Пина.

— Все готово? — спросил он когда тот подбежал. — Нужно двигать, сейчас же. Мы заспались, а идти еще — ого сколько.

Вы заспались, ты имеешь ввиду. Я-то уже давно на ногах. Мы только и ждем пока ты доешь да додумаешь.

— Ну, вот и доел, и додумал. И собираюсь как можно быстрее двинуть к Парому. Назад на дорогу сворачивать не будем. Срежем отсюда прямиком через поля.

— Тогда придется полететь, — Пин хмыкнул. — Прямиком в этих местах не срежешь, нигде.

— Все равно можно прямее, чем по дороге. Паром от Чертога на восток, а дорога забирает влево — видишь изгиб, на севере, вон там... Она обходит Мари с севера, и выходит к гати, которая идет от Моста над Крепью. Но это же крюк какой! Если отсюда махнем сразу к Парому, напрямик, то срежем четверть пути.

— Дольше едешь — дальше будешь, — заспорил Пин. — Места́ тут непростые, а там ниже, в Марях, болота, и вообще костьми ляжешь — я землю тут знаю. А если беспокоишься насчет Всадников, то я не пойму чем хуже их встретить на дороге, чем в лесу или в поле.

— В лесу или в поле нас труднее найти. И если ты должен быть на дороге, то на дороге тебя скорее всего и будут искать.

— Ладно. Полезу за тобой в каждое болото и в каждую канаву. Только непросто будет! И я рассчитывал попасть до заката в «Золотой шесток» в Крепи. Лучшее пиво в Восточной чети, или бывало. Давненько я его не пробовал.

— Тогда и решено! — Фродо усмехнулся. — Дольше едешь — дальше будешь, а в кабаке и вовсе застрянешь. Любой ценой мы должны увести тебя от «Золотого шестка». Нам нужно добраться до Зайгорда засветло. Что скажешь, Сэм?

— Я с вами, сударь, — сказал тот (несмотря на дурные предчувствия, и глубоко сожалея о лучшем пиве в Восточной чети).

— Ну, если тащиться через болота и колючки, — сказал Пин, — тогда пошли, чего ждать!



Жарко было почти как вчера, но с запада начинали подходить облака. Похоже, собирался дождь. Хоббиты сползли по крутому зеленому склону и нырнули в густые заросли у подножья. Путь выбрали так чтобы оставить Лесной чертог по левую руку, по косой срезать через леса, которые теснились под холмами с востока, и добраться до лежащих за ними равнин. А там дорога до Парома катилась по ровному полю, только несколько изгородей да канав. Фродо прикинул, что по прямой нужно было пройти миль восемнадцать.

Заросли оказались ближе, а сеть ветвей — гуще чем увиделось глазу сверху. Троп здесь в подлеске не было; пробирались медленно. Когда спустились к са́мому подножью, обнаружили ручеек, сбегавший с высот по глубоко прорытому руслу с крутыми скользкими берегами, над которыми нависли кусты ежевики. Как назло ручей перереза́л выбранный путь. Перепрыгнуть его было нельзя, ни вообще перебраться не исцарапавшись, не измызгавшись, и не измокнув. Они остановились, соображая что делать.

— Вот и первая остановка, — Пин улыбнулся мрачно.

Сэм посмотрел назад. В просвет деревьев еще видна была вершина склона с которого они спустились.

— Глядите! — воскликнул он, схватив Фродо за руку.

Они обернулись — на краю, высоко наверху, выделяясь на небе стоял конь; рядом ссутулилась черная фигура.

Назад пути не было. Фродо решился первым и быстро нырнул в густую кущу по сторонам ручья.

— Вот так! — сказал он Пину. — Мы оба были правы. Напрямик мы уже вляпались, а только скрылись как раз вовремя. У тебя чуткие уши, Сэм, не слышишь — нет там чего?

Они замерли и стали вслушиваться, затаив дыхание, но звуков погони не было.

— Вряд ли он попер бы лошадь сюда, вниз по этой горе, — сказал Сэм. — Только, сдается мне, он знает, что мы тут сошли. Давайте убираться отсюда!

Убираться было совсем не просто. Кусты и заросли ежевика пропускали их с неохотой; а еще эти мешки за спиной. Гребень горы позади заслонял их от ветра, воздух застоялся, был тяжелый. Пока выбрались наконец на открытое место — пропотели, устали, перецарапались; вдобавок опасались теперь, что сбились с дороги. Берега сгладились — ручей добежал до равнины, стал шире и обмелел, и терялся в направлении реки и Марей.

— О, так это же Крепка! — воскликнул Пин. — Если мы идем как и думали, надо ее перейти и взять вправо.

Перебрались вброд и заспешили по другую сторону, по обширной безлесной поросшей камышом равнине. За ней снова вышли к полоске леса — большей частью высокий дубняк, местами вязы и ясени. Земля была совершенно ровной, подроста мало, но деревья стояли слишком тесно, и далеко видно не было. Под внезапным порывом ветра взметнулись листья; с обложенного тучами неба закрапало. Потом ветер утих, обрушился ливень. Тащились быстро как только могли, по обросшим травой кочкам, через плотные кучи старой листвы, а повсюду вокруг барабанил и лил потоками дождь. Хоббиты не разговаривали, постоянно озирались по сторонам и оглядывались назад.

Спустя полчаса Пин сказал:

— Надеюсь мы не слишком забрали на юг, и не идем по этому лесу вдоль! Он не очень широкий — полоска, в самом широком месте полмили, я бы сказал, не больше... Мы уже должны были его пройти!

— Давай больше не будем кружить, — сказал Фродо. Толку от этого мало. Давайте идти как шли. Да и не хочу я пока выходить на открытое место.



Прошли еще, наверно, мили с две. Солнце выглянуло из-за рваных туч; дождь поутих. Было уже за полдень, и как раз пора полдничать. Они остановились под ясенем; его листья, хотя быстро желтели, все еще были густы, а земля у корней — вполне сухая и под укрытием. Принявшись за еду, хоббиты обнаружили, что эльфы наполнили фляги чистым напитком бледно-золотистого цвета; он имел запах цветочного меда, и удивительно освежал. Чуть погодя они уже смеялись, и потешались над дождем и над Черными всадниками. Скоро последние мили окажутся позади.

Фродо прислонился спиной к стволу и закрыл глаза. Сэм с Пином устроились рядом и замурлыкали песенку, а потом и запели тихонько:


А ну! А ну-ка, ну!

Во флягу загляну —

и вылечу печаль,

и рану затяну.


Хоть ливень может лить,

хоть ветер может дуть —

а мы должны идти,

осилить долгий путь.


Под деревом большим

я спину протяну —

пусть облако плывет!

немножко отдохну.


— А ну, а ну, а ну! — снова громко затянули они — и осеклись.

Фродо вскочил. С ветром донесся протяжный вой, будто плач какой-то злобной одинокой твари. Он возносился и опадал, оборвавшись на высокой пронзительной ноте. Они застыли, кто сидя, кто стоя, словно внезапно окаменев, — когда этому крику ответил другой, тише и дальше, но не менее леденящий кровь. Затем наступила тишина, которую нарушал только шум ветра в листьях.

— И как ты думаешь что это было? — спросил наконец Пин, стараясь говорить бодро, но голос его дрожал. — Если птица, то я в Хоббитании таких не слышал.

— Это не птица, и не зверь, — сказал Фродо. — Это был клич, или сигнал. В этом крике были слова, хотя я их не уловил. Только у хоббитов такого голоса не бывает.

Больше ничего обсуждать не стали. У всех на уме были Всадники, но никто о них говорить не решался. Идти не хотелось, оставаться было страшно; но рано или поздно надо было перебираться через поля к Парому, и идти лучше было быстрее и засветло. Немного помедлив, закинули мешки за плечи и двинулись.



Лес вдруг закончился; впереди раскинулись просторные луга и пастбища. Теперь стало понятно, что они действительно слишком забрали на юг. Вдалеке, над равниной, на том берегу реки смутно виднелся низкий пригорок Зайгорда, и сейчас он был слева. Крадучись отползли от опушки, и со всей быстротой пустились через открытое поле.

Поначалу вдали от прикрытия леса было страшно. В отдалении позади возвышалась гора где они завтракали; Фродо так и ожидал увидеть конника, далекой черной фигуркой на гребне, но ничего не было. Солнце, опускаясь к холмам с которых они ушли, выбралось из расходившихся облаков и снова ярко светило. Страх ушел, хотя им все еще было не по себе. Земля тем временем все больше становилась обжитой; они вышли на ухоженные поля и луга — изгороди с воротами, канавы для стока воды. Все было тихое, мирное — самый обыкновенный уголок Хоббитании. Настроение поднималось с каждым шагом. Полоска реки приближалась, и Черные всадники стали казаться лесными тенями, которые остались теперь далеко позади.

Хоббиты двинулись краем большого репного поля, и подошли к прочным воротам. За ними убегал колеистый проселок, по обоим сторонам которого была добротно усажена невысокая живая изгородь. Проселок бежал к кучке деревьев неподалеку. Пин остановился.

— Я знаю эти поля и ворота! — воскликнул он. — Это же Фасолья садь, земля старого Мотыля. А вон там в деревьях у него усадьба.

— Из огня да в полымя! — воскликнул Фродо, испугавшись почти так будто Пин объявил, что проселок ведет к драконьему логову.

Остальные посмотрели на него с удивлением.

— А чем тебе старый Мотыль не угодил? — спросил Пин. — Он всем Брендизайкам добрый друг. Кто к нему лазит — тем он страху напустит, конечно, и собаки у него злющие. Но народ тут живет у самой границы, все-таки, приходится ухо вострее держать.

— Да знаю, — Фродо кивнул. — Только все равно, — добавил он со смущенным смешком, — я боюсь и его самого, и собак. Я его дом несколько лет обходил. Он меня ловил несколько раз, когда я к нему по грибы забирался, когда еще маленький был, в Брендин-Тереме. В последний раз он меня выдрал, а потом взял и показал этим собакам своим. «Смотрите, парни, — говорит, — еще раз этот шалопай нос сюда сунет — ешьте с потрохами. А теперь проводите!» Так они и гнали меня, по пятам, до самого Парома. Вот до сих пор и боюсь — хотя, надо сказать, звери свое дело знали, и меня бы не тронули.

Пин расхохотался.

— Ну, вот как раз и помиришься. Особенно раз уж едешь назад, жить в Зайковь. Старый Мотыль — малый что надо, только грибы не трогай... Пойдем по дорожке, и тогда все будет чин чином. Если встретим, разговор за мной. Он — Меррин друг, а я с ним, бывало, частенько сюда езживал, в одно время.



Они шли по проселку пока не увидели между деревьев крытые соломой крыши большого дома и подсобных построек. Мотыли, как Лужеступы из Крепи и большинство обитателей Марей, жили в домах; эта усадьба была прочно выстроена из кирпича, и обнесена высокой стеной. Стена открывалась на проселок широкими деревянными воротами.

Внезапно, едва хоббиты подошли, раздался ужасающий лай и вой, и затем громкий крик:

— Хват! Клык! Волк! А ну, парни!

Фродо с Сэмом стали как вкопанные, а Пин сделал еще пару шагов. Ворота открылись; три громадных пса бросились на дорогу и, свирепо лая, устремились к путникам. На Пина они не обратили внимания; Сэм прижался к стене, два пса волчьего вида стали его обнюхивать, и огрызались если он двигался. Самый большой и самый свирепый, ощетинившись и рыча, остановился напротив Фродо.

В воротах появился толстый коренастый хоббит с круглым красным лицом.

— Здоро́во! Здоро́во! И кто такие будете? И чего вам надо?

— Добрый день, господин Мотыль, — сказал Пин.

Хозяин пригляделся.

— Ба, да никак сударь Пин, — он сменил сердитый взгляд на ухмылку. — Господин Перегрин Тук, то есть сказать! Давненько я вас тут не видал. Вам еще повезло, что вас знаю. Я уж было собрался собак на всякого чужака спускать. Тут сегодня забавные штуки творятся. Бродит тут у нас, конечно, чудной народ временами, в этих краях-то!.. Слишком уж к реке близко, — он покачал головой. — Только вот таких-то чудны́х я еще не видал... Следующий раз пусть только сунется, без моего позволения, я не я буду если ему не устрою.

— Это вы про кого?

— Так вы его, стало быть, не видали? Он наверх как подался, до насыпи, только что. Чудной тип, и вопросы задавал чудны́е. Может в дом зайдете — поговорим? Там посподручней будет... У меня тут и пивка капля есть в бочке, если желаете, сударь Тук, и друзья ваши.

Было ясно, что хозяин расскажет и больше, дали бы только время и волю, так что приглашение было принято.

— А собаки? — спросил Фродо с беспокойством.

Хозяин расхохотался.

— Собаки не тронут — пока я не велю... Эй, Хват, Клык! Ко мне! Ко мне, Волк!

К облегчению Фродо и Сэма псы отошли и дали пройти. Пин представил друзей хозяину.

— Господин Фродо Торбинс. Может вы его и не помните, но он как-то жил в Тереме.

При имени «Торбинс» хозяин вздрогнул и пристально посмотрел на Фродо. Тому на мгновение показалось, что сейчас припомнятся ворованные грибы, и собакам велят его выпроводить. Но Мотыль взял его под руку.

— Ну не чудне́й ли чудно́го? Господин Торбинс, стало быть? А ну-ка заходите! Нужно поговорить.

Они прошли в кухню и уселись около широкого очага. Госпожа Мотылиха вынесла в огромной корчаге пиво и наполнила четыре объемистых кружки. Пиво было отменное, и Пин получил вполне и больше за то, что не попал в «Золотой шесток». Сэм потягивал напиток с опаской; чужакам, жившим не в Норгорде и поблизости, он не доверял с детства, а еще не собирался заводить быструю дружбу с кем-то кто поколотил хозяина, как ни давно.

После пары-тройки замечаний насчет погоды и видах на урожай (что были не хуже обычного), Мотыль поставил кружку на стол и оглядел всех гостей по очереди.

— Ну, сударь Перегрин, откуда-куда путь держите? Ко мне собирались? Коли так, чуть было мимо ворот не проехали, а я бы и не приметил.

— Да нет. Сказать правду, раз уж вы о ней догадались, на дорожку мы попали с другого конца — пришли через ваши поля. Только это случайно совсем. Пытались срезать напрямик к Парому, да заблудились в лесу, там, у Чертога.

— Торопились — так лучше б доро́гой. Да не в этом дело. Захочется — гуляйте по землям моим сколько угодно, сударь Перегрин, позволенье мое у вас есть. И у вас тоже, сударь Фродо, даром что грибы, знать, все так же любите? — Мотыль расхохотался. — Да-а, я узнал это имя. Помню времечко, когда мальчонка Фродо Торбинс был из самых жутких плутов в Зайкови... Да только не о грибах я. Что, вы думаете, у меня тот чудной тип-то выспрашивал?

Они с беспокойством ждали пока он продолжит.

— Да-а, — продолжил хозяин, с неторопливым смаком приближаясь к главному. — Заехал на здоровенном вороном прямо в ворота, открыты были, и прямо к дверям. Сам весь тоже черный, в плаще, колпак надвинут, точно не хочет чтобы узнали. «Ну, и чего ему нужно-то в Хоббитании?» — думаю. У нас на границе тут громадин особо не видать, а о таких черных я и вообще не слыхал.

«Доброго тебе денечка! — говорю, и к нему выхожу. — Эта дорога никуда не ведет. Куда бы не путь, а быстрее всего тебе назад по дороге». Видок его мне совсем не понравился, а когда Хват выскочил, так нюхнул разок, взвизгнул, словно жала хватил, поджал хвост — и вон таков с воем! А черный сидит — не шелохнется.

«Я пришел оттуда», — говорит, медленно и цепеня как-то, и показывает назад, на запад — через мои-то поля, между прочим! «Ты видел Торбинса?» — спрашивает, странным таким голосом, и ко мне наклоняется. Лица я никакого не увидал, колпак у него низко так был, а у меня — словно как дрожь по спине. Ну, дрожь не дрожь, а какого такого он через мою-то землю поперся, так внаглую?

«Валяй-ка отсюда! — говорю. — Нет тут тебе никаких Торбинсов. Не туда заехал. Валяй назад, в Норгорд — только нынешний раз по дороге».

«Торбинс уехал, — шипит. — Едет сюда. Он недалеко. Я хочу найти его. Если он будет, скажешь мне? Я вернусь — с золотом».

«Как бы не так, — говорю. — Вернешься — туда где взялся, и шустро! Даю минуту, пока я всех собак своих не спустил».

Он зашипел как-то — может это смех был, а может нет... А потом как пришпорит своего коня здоровенного, и прямо на меня, я только успел отскочить! Зову собак, а он махом как развернется, и через ворота, и по проселку к насыпи — как гром прокатился. На это что скажете?

С минуту Фродо сидел глядя на огонь, и только думал — как теперь вообще добираться до Парома.

— Не знаю что и подумать, — сказал наконец он.

— Тогда я скажу что подумать. Нечего вам вообще было путаться с этими норгордскими, сударь Фродо. Чудной там народ.

Сэм заерзал на стуле и окинул хозяина недружелюбным взглядом.

— Только вы всегда отчаянным парнем были. Я когда услыхал, что вы от Брендизайков уехали, к этому старому господину Бильбо, то так и сказал — за бедой на охоту. Попомните мои слова — все из-за тех странных господина Бильбо делишек. Деньги-то ему, говорят, непонятно как в чужедальних краях достались. Вот может и есть кто, кому знать охота — что с этим золотом сталось, и с драгоценностями, которые он там в Норгорде в круче зарыл, как слыхать?

Фродо ничего не сказал; тонкие догадки хозяина просто обескуражили.

— Так-то, сударь Фродо, — продолжил Мотыль, — я рад, что у вас хватило ума в Зайковь вернуться. Мой совет — и оставайтесь здесь! И не путайтесь с этим чужестранным народом. Будут у вас друзья и в здешних краях. А если кто из тех черных еще за вами объявится, я с ними уж разберусь. Скажу померли, или уехали из Хоббитании, или что захотите. Ведь то, может, и правда — им-то, скорей, новости про старика Торбинса нужны были.

— Может быть вы и правы, — сказал Фродо избегая хозяйского взгляда и уставившись на огонь.

Мотыль задумчиво посмотрел на него.

— Ладно. У вас, посмотрю, что-то свое на уме. И слепому видать, что не случайно вы тут появились — со всадником этим день в день. И новости мои, может, для вас не такие уж новости, в конце концов. Я вас не прошу выкладывать все что про себя хранить думаете... А только вижу-гляжу, что вы в какой-то беде. Вы, поди, думаете, что не так просто будет добраться до Парома, чтоб не схватили?

— Так и думал. Только надо пробовать. Сидеть-раздумывать — толку не будет. Так что, боюсь, нам надо идти. Большое вам спасибо за доброту вашу! Я-то вас и ваших собак больше тридцати лет боялся, господин Мотыль, хотя вам, наверно, смешно это слышать. А жаль — потерял доброго друга. А сейчас — простите, что ухожу так скоро. Но я, может быть, еще и приду, если случай представится.

— Милости просим! — Мотыль покивал. — А пока вот что. Скоро закат, а мы тут ужинать собираемся — мы-то, в основном, спать ложимся скоро как солнце зайдет. Если б вы, да господин Перегрин, и все-все, остались бы с нами перекусили — мы только рады будем!

— Да и мы-то! Только, боюсь, нам сейчас же надо идти. Уже и так будет темно, пока доберемся до Парома.

— А! Так погодите! Я ведь собирался сказать — маленько повечеряем, я достану фургончик и свезу вас к Парому. Вон сколько идти меньше, да от каких неприятностей, может, убережет.

Теперь Фродо, к облегчению Сэма и Пина, с благодарностью принял приглашение. Солнце уже скрылось на западе за холмами, и свет мерк. Явились двое сыновей и три дочери Мотыля; на большой стол подали обильный ужин. Кухню осветили свечами, в огонь подбросили дров. Госпожа Мотылиха суетилась туда-сюда. Пришли еще пара хоббитов из домашних, и вскоре все четырнадцать хоббитов уже сидели и ели. Пива поставили вдосталь; подали огромное блюдо с грибами и ветчиной; было еще много прочей отличной домашней снеди. Собаки лежали рядом, грызли шкурки и хрустели костями.

Покончив с ужином, хозяин взял фонарь и ушел с сыновьями готовить фургон. Когда гости вышли, уже стемнело. Закинули мешки в повозку, залезли сами; Мотыль уселся на облучок и хлестнул двух своих крепких пони. Жена стояла в свете открытых дверей.

— Ты сам-то оберегись, Мотыль, — окликнула она. — С чужаками не задирайся, и прямиком назад!

— Ладно, — тот вывел фургон из ворот.

Ветер теперь совсем утих; ночь стояла тихая и спокойная, в воздухе была прохлада. Ехали без фонарей, не гнали. Милей-двумя спустя проселок закончился, пересекши глубокий ров и взобравшись по короткому склону на дорогу, которая тянулась по высокой насыпи.

Мотыль спустился, внимательно оглядел дорогу по обе стороны, на юг и на север. Но в темноте ничего не было видно, и в неподвижном воздухе не было слышно ни звука. Нити речного тумана висели над канавами и расползались по полям.

— Туманище будет, — сказал он. — Но фонарей зажигать не стану, пока домой не сверну. Нынче что на дороге будет — много раньше услышим, чем встретим.



От проселка до Парома было пять миль, или чуть больше. Хоббиты завернулись в плащи, но навострили уши — не слышно ли чего кроме скрипа колес и неторопливых «клоп-клоп» поньих копыт. Фургон казался Фродо медленнее улитки. Пин клевал носом, но Сэм всматривался вперед, в поднимающийся туман.

Наконец добрались до въезда на Паромный проселок. Он был отмечен двумя высокими белыми столбами, которые неожиданно проявились в тумане справа. Мотыль натянул поводья, фургон со скрипом остановился. Едва начали вылезать, как заслышали то чего опасались — стук копыт впереди на дороге. Звук приближался.

Мотыль спрыгнул и стал, держа пони за головы и вглядываясь во мрак. Клоп-клоп, клоп-клоп — всадник приближался. Стук гулко отдавался в неподвижном туманном воздухе.

— Лучше б вам спрятаться, сударь, — сказал Сэм с беспокойством. — Давайте-ка на пол, и одеялами накройтесь, а мы этого всадника уж спровадим куда следует!

Он вылез и подошел к Мотылю. Черным всадникам пришлось бы через него переехать, чтобы пробраться к фургону.

Клоп-клоп, клоп-клоп. Всадник почти подъехал.

— Эй, там! — окликнул Мотыль.

Звук копыт оборвался. В тумане, в нескольких шагах впереди, смутно угадывалась завернутая в плащ фигура.

— А ну-ка! — Мотыль бросил поводья Сэму и шагнул вперед. — Стой где стоишь, и ни шагу! Что тебе нужно, и куда направляешься?

— Мне нужен господин Торбинс, — произнес глухой голос. — Вы его не видели?

Только голос был голосом Мерри Брендизайка. Раскрылся фонарь, свет упал на изумленное лицо Мотыля.

— Сударь Мерри!

— Ну да! — Мерри ступил вперед. — А вы думали кто?

Когда он появился из мглы, а общий страх растворился, то сразу словно уменьшился до обычных хоббитских размеров. Он был верхом на пони; шея и подбородок обмотаны от тумана шарфом.

Фродо выпрыгнул из фургона здороваться.

— Так вот он ты наконец! — воскликнул Мерри. — А я уже тут гадаю — будешь сегодня вообще, или как. Уже собрался домой, ужинать. Как затуманилось, я переплыл и поехал наверх, к Крепи, посмотреть — не грохнулся ты там в какую канаву... Только чтоб мне пусто было, но откуда ты тут взялся? Где вы их нашли, господин Мотыль? У себя в утином пруду?

— Нет, поймал как они ко мне залезли. Чуть было собак не спустил. Только они вам все сами расскажут, ясно-понятно... А теперь, коли простите, сударь Мерри, и вы сударь Фродо, и все-все, мне бы нужно домой двигать. Мотылиха моя тревожиться будет — ночь вон сгущается.

Он подал фургон назад, на проселок, и развернул его.

— Ладненько, доброй вам ночки всем... Чудной денек выдался, точно уж. Но все хорошо что хорошо кончается, хотя, может, так и не след говорить пока каждый до своих дверей не доберемся... Чего говорить — буду рад как доберусь.

Он зажег свои фонари и забрался в фургон. Потом вдруг достал из под сидения большую корзину.

— Чуть не забыл-то! Хозяйка моя уложила тут для господина Торбинса, с наилучшими пожеланиями.

Он передал ее вниз и тронулся, провожаемый хором «спасибо» и «доброй ночи».

Они проводили глазами бледные кольца света, канущие в туманную ночь. Фродо вдруг рассмеялся — из закрытой корзины, которую он держал, поднимался запах грибов.



Глава V

РАСКРЫТЫЙ ЗАГОВОР



— Давайте-ка сами домой, — сказал Мерри. — Что-то тут неспроста, я посмотрю. Но подождет пока доберемся.

Они свернули вниз Паромным проселком; он был прямой, ухоженный, и огорожен большими выбеленными камнями. Шагов через сто он вывел их к берегу, к широкой деревянной пристани. К ней был пришвартован большой паром; белые причальные сваи у кромки воды мерцали в свете двух фонарей на высоких столбах. Позади туманы на низинных полях уже перебрались через изгороди, но вода впереди была темной, и только несколько дымчатых завитков вились, словно пар, у берега среди тростников. На той стороне тумана было меньше.

Мерри провел пони по мосткам на паром; за ним прошли остальные. Затем он медленно оттолкнулся длинным шестом. Брендивин неторопливо и широко струил свои воды. На другой стороне берег был крут, от дальней пристани вверх взбиралась извилистая тропа. Там мерцали огни. А за ними рисовалась во тьме Зай-Гора; из нее сквозь редкие клочья тумана сияло множество круглых окошек, желтых и красных. Это светились окна Брендин-Терема, древнего дома Брендизайков.



Давным-давно Горгендад Старзайк, глава семейства Старзайков, одного из старейших в Марях, а то и вообще во всей Хоббитании, переплыл Реку, которая изначально была границей края с востока. Он построил (и выкопал) Брендин-Терем, сменил имя на «Брендизайк», и обосновавшись, стал хозяином того что оказалось, в сущности, маленькой независимой страной. Семейство его росло и росло, и продолжало расти после него, пока Брендин-Терем не занял все место на невысоком холме, не приобрел трех больших парадных подъездов, множества боковых дверей, и около сотни окон. Затем Брендизайки и их многочисленные иждивенцы принялись сначала рыть, а потом и строить по всей округе. Так возникла Зайковь — густо населенная полоска земли между рекой и Ветхим бором, вроде как выселок от Хоббитании. Главным поселком был Зайгорд, который сгрудился на отвалах и склонах за Брендин-Теремом.

Народ из Марей с Народ из Марей с зайковьцами дружил, и власть Хозяина Терема (как звался глава семейства Брендизайков) признавалась от Крепи до Камышка. Но, так или иначе, почти все обитатели Хоббитании считали зайковьцев чужаками, наполовину, так сказать, иноземцами. Хотя те, на самом деле, не сильно отличались от остальных хоббитов из четырех Четей. Только в одном — любили лодки, а некоторые умели плавать.

С востока никакой защиты сначала не было, и с той стороны поставили живую изгородь — Городьбу. За ней постоянно ухаживали; посаженная много поколений назад, теперь она была густой и высокой. Она бежала от Брендивинского моста, изгибаясь большой петлей от реки, до За-Городья (где из Бора вытекала впадала в Брендивин Ветлянка); больше двадцати миль от конца до конца. Но, конечно, полной защиты она не давала. Бор подбирался к изгороди во многих местах. По темноте зайковьцы держали дверь на замке, и это тоже в Хоббитании было в диковинку.



Паром медленно пересекал воду; зайковьский берег приближался. Из всей компании только Сэм еще не бывал за рекой. Пока медленный журчащий поток скользил прочь, Сэм испытывал странные чувства — старая жизнь осталась позади в туманах, впереди лежали невеселые приключения... Он почесал затылок; жил бы и жил себе хозяин тихонько в Торбе и дальше, так нет же — подумалось на мгновение.

Четверо хоббитов ступили с парома. Мерри зачаливал, Пин уже вел пони вверх по тропе, когда Сэм (смотревший назад, словно прощаясь с Хоббитанией) прошептал хрипло:

— Гляньте-ка, сударь! Видите чего-нибудь?

На дальней пристани, под далекими фонарями, поодаль слева рисовалась фигура — словно черный мешок. Пятно, казалось, двигалось и наклонялось туда-сюда, будто обыскивая землю. Затем, ползком или низко припав к земле, оно убралось — во мрак позади фонарей.

— Это что еще такое в Хоббитании? — воскликнул Мерри.

— Что-то что за нами гонится, — сказал Фродо. — И больше пока не спрашивай! Давайте отсюда, сейчас же!

Они заторопились вверх, а когда опять обернулись, дальний берег был укутан туманом, и ничего не было видно.

— Спасибо вы хоть лодок никаких на том берегу не держите! — сказал Фродо. — А лошади смогут через реку перебраться?

— Смогут — по Мосту, двадцать миль к северу, — ответил Мерри. — Иначе вплавь. Хотя я ни разу не слышал чтобы лошади плавали по Брендивину. Только причем тут лошади?

— Потом расскажу. Давай быстрее под крышу, тогда поговорим.

— Ладно! Вы с Пином дорогу знаете, так что я двину вперед и скажу Толстику, что вы едете. Подсуетимся насчет ужина, все такое.

— Мы уже поужинали, с Мотылем. Но и еще разок можно.

— Будет вам ужин! Давай сюда корзину!

Мерри ускакал в темноту.



От реки до нового дома Фродо в Кричьей балке было не так близко. Они оставили по левую руку Зай-Гору и Брендин-Терем, и окраиной Зайгорда вышли на главную дорогу Зайкови, бежавшую на юг от Моста. Пройдя по дороге полмили к северу, вышли к проселку, который открылся справа; свернули, прошли еще пару миль — вверх в гору, затем под гору вниз — дальше в глушь.

Наконец подошли к нешироким воротам в плотной живой изгороди. В темноте до́ма было не видно — он стоял в стороне от проселка, в середине широкого круга лужайки, в кольце невысоких деревьев по внутренней стороне изгороди. Фродо выбрал его потому, что он стоял в глухом уголке, и другого жилья поблизости не было. Можно входить-выходить, и никто не заметит. Построен он был очень давно Брендизайками, чтобы в нем жили гости, или члены семейства желавшие спастись на время от толкотной жизни в Тереме. Это был старинный деревенский дом, как можно больше похожий на зоббичью нору; длинный и низкий, одноэтажный; крыша-дернина, круглые окна, большая круглая дверь.

Они шли от ворот по зеленой тропинке. Света из дома не было, окна скрывались под затворенными ставнями. Фродо постучал в дверь. Открыл Толстик Болжир. Изнутри полился приветливый свет. Быстро скользнули внутрь и заперлись, отгородившись от тьмы. Они оказались в просторной прихожей с дверями по каждую стену; от двери напротив вглубь дома убегал коридор.

— Ну, и как? — спросил Мерри, приближаясь по коридору. — Мы сделали все — что смогли за такое время, — чтобы все было как дома. Мы с Толстиком только вчера сюда добрались, все-таки, с последним возом.

Фродо огляделся. Совсем как дома. Его любимые вещи — или вещи Бильбо (они так остро напомнили о нем на новом месте) — расставлены почти так же, как были в Торбе. Приятно, уютно, радушно. Как жаль, что он приехал не для того чтобы осесть в тихом уединении, на самом деле! И как нечестно, все-таки, затянуть друзей во всю эту напасть. Фродо снова подумал — как сообщить, что он должен покинуть их, так скоро, так сразу. И это надо было сделать сегодня же, перед тем как все разойдутся спать.

— Здо́рово! — выдавил он с трудом. — Будто не переезжал вовсе.



Хоббиты повесили плащи и свалили мешки на пол в кучу. Мерри провел их по коридору и распахнул дверь в дальнем конце. Оттуда сверкнул огонь и вылетел клуб пара.

— Баня! — воскликнул Пин. — О благословенный Мериадок!

— Кто за кем? — спросил Фродо. — По старшинству, или кто быстрее? И так, и так — будешь последним, сударь Перегрин.

— Спокойно, я все устроил как надо! — отозвался Мерри. — Не хватало еще начинать жизнь в Балке со свары из-за тазиков. Там три ушата и полный котел кипятка. Еще там полотенца, рогожки, и мыло. А ну, лезем, и поживей!

Мерри и Толстик вернулись в начало коридора, на кухню, и занялись последними приготовлениями к ночному ужину. Из бани, перебивая друг друга, донеслись обрывки песни — вперемешку с плеском и шлепаньем. Неожиданно всех перекрыл голос Пина; он запел одну из любимых банных песенок Бильбо:


Мы баньке вечерней «Ура!» пропоем,

отмоем усталость и грязь ототрем!

И только чумазый лентяй увильнет —

горячей, кусачей воде не споет!


Пусть весело хлюпает дождь и шуршит,

пусть речка с горы озорная бежит,

но лучше дождя и журчанья ручья

горячей, парящей водицы струя!


Холодной воды мы довольны хлебнуть,

иссохшее горло в нужде сполоснуть —

но в бане мы жажду прогоним пивком,

и спину Горячей водой обольем!


Прекрасен источник искрящихся вод,

фонтаном что в небо сверкающим бьет,

но слаще фонтан не журчал никакой —

горячую воду взболтну-ка ногой!


Последовал страшный всплеск и крик Фродо «У-ух!» Похоже, добрая часть Пинова тазика ударила фонтаном в небо.

Мерри подошел к двери:

— Как насчет поужинать и пивка?

Вышел Фродо, промокая полотенцем волосы.

— Тут в воздухе столько воды, что вытираться пойду на кухню, — сказал он.

— Ну и ну! — воскликнул Мерри заглянув в дверь.

Каменный пол плавал в воде.

— Прежде чем получишь еды, Перегрин, ты должен все это вытереть. Торопись, ждать не будем.



Ужинали на кухне, за столом возле огня.

— Вы трое грибов, наверно, больше не будете? — спросил Фредегар без особой надежды.

— Будем! — закричал Пин.

— Грибы мои! — сказал Фродо. — Даны мне госпожой Мотылихой, королевой сельских хозяек... А ну, прочь свои жадные лапы! Я сам разложу.

Хоббиты обожают грибы; громадинам с этой хоббичьей страстью не сравниться даже в своих самых ненасытных стремлениях. Этим отчасти объяснялись длительные вылазки Фродо на достославные поля Марей, и гнев несущего убытки Мотыля. Но сегодня хватило всем, даже по хоббитским меркам. Всего другого тоже хватило, и когда с ужином было покончено, даже Толстик Болжир испустил вздох блаженства. Они отодвинули стол и сдвинули кресла вокруг огня.

— Потом приберемся, — сказал Мерри. — А теперь рассказывайте, все до конца! Вы, я так понял, попали в какие-то приключения? Без меня даже как-то нечестно! Мне нужен полный отчет! А больше всего я хочу узнать какая муха укусила старика Мотыля. И почему он со мной так разговаривал. Говорил будто был перепуган, если такое вообще возможно.

— Мы все были перепуганы, — сказал Пин после паузы, во время которой Фродо глядел в огонь и молчал. — И ты будешь тоже, если за тобой два дня будут гнаться Черные всадники.

— Это еще кто?

— Черные фигуры верхом на черных конях. Если Фродо так и будет молчать, расскажу сам, всю историю с самого начала.

И он подробно рассказал обо всем что случилось по дороге из Норгорда. Сэм то и дело кивал головой и поддакивал; Фродо все так же молчал.

— Я бы подумал, что ты это все сочинил, — Мерри усмехнулся, — если бы не видел ту черную фигуру на пристани. И если бы Мотыль не толковал так странно... Что ты на счет всего этого думаешь, Фродо?

— Братец Фродо всегда был очень скрытный, — сказал Пин. — Но теперь пришло время раскрыться. Пока что у нас одни только Мотылевы догадки, что здесь при чем-то сокровища старого Бильбо.

— Это только догадки, — отозвался Фродо поспешно. — Мотыль ничего не знает.

— Мотыль — дошлый парень, — Мерри усмехнулся. — У него в голове много чего что до языка не доходит. Я слыхал он в даже Бор, было время, ходил, да и знает много чего диковинного. Но ты можешь сказать-то, Фродо, верные у него догадки или неверные.

— Я думаю, — проговорил Фродо медленно, — догадки верные, в общем... Старые приключения Бильбо здесь, да, кое при чем. И Всадники ищут — или, может надо сказать, охотятся — за ним, или за мной. И еще я боюсь, если хотите знать, что дело вовсе не шуточное, что мне грозит опасность — даже здесь.

Он оглядел окна и стены, словно боясь, что они вдруг исчезнут. Все молча оглядели его самого и обменялись многозначительными взглядами.

— Вот, сейчас! — шепнул Пин Мерри.

Тот кивнул.

— Ну что ж! — произнес наконец Фродо, сев прямо и выпрямив спину, словно решившись. — Больше скрывать не могу. Я должен вам кое-что рассказать. Вот только не знаю как и начать.

— Думаю смогу тебе помочь, — ответил Мерри спокойно. — Расскажу кое-что сам.

— Ты про что? — Фродо оглядел его с беспокойством.

— Про это самое, мой дорогой старик Фродо. Ты, бедняга, не знаешь как сказать «до свидания». Ты ведь собрался уходить из Хоббитании. Но опасность настигла тебя раньше чем ты ожидал. И теперь собираешься уходить сразу. И не хочешь. А нам тебя очень жалко.

Фродо раскрыл рот и снова закрыл. Он глядел так изумленно, что все рассмеялись.

— Дорогой старина Фродо! — сказал Пин. — Неужели ты правда думаешь, что напустил нам пыли в глаза? Куда тебе — и старался не очень, и мозгов не хватит... Ты ведь с самого апреля собираешься уходить, все бродишь-прощаешься со своими местечками. То и дело бормочешь: «Не знаю — увижу я когда-нибудь это долину», все такое. Деньги, мол, у него на исходе. А продать Торбу свою любимую — и кому? Этим Лякошель-Торбинсам? А все эти разговорчики наедине с Гэндальфом?

— О небо! — воскликнул Фродо. — А я-то думал, что и старался, и мозгов хватало... Не знаю что скажет Гэндальф... Тогда что — мой отъезд обсуждает вся Хоббитания?

— Нет! На этот счет не беспокойся! Долго секрет, конечно, не продержится, но пока о нем, я думаю, известно только нам — заговорщикам. Ты, все-таки, должен помнить, что мы тебя знаем как облупленного, и часто с тобой бываем. И обычно понимаем что думаешь. И Бильбо я знал тоже. Сказать правду — как он ушел, я за тобой следил очень внимательно. Я думал, что рано или поздно ты уйдешь за ним. Я, вообще-то, думал, что ты пойдешь раньше, и в последнее время мы очень беспокоились. Мы боялись, что ты от нас улизнешь, уйдешь неожиданно, совсем один, как он. С этой весны мы были начеку, и много чего устроили сами, про себя. Так просто тебе не удрать!

— Но я должен идти! Тут ничего не поделаешь, дорогие мои друзья... Это грустно, для нас для всех, только удержать меня — не удержите. Раз уж вы столько узнали, помогите мне, и не мешайте!

— Да ты не понимаешь! — перебил Пин. — Ты должен идти — а значит должны и мы, тоже. Мы с Мерри идем с тобой. Сэм — малый что надо, к дракону в глотку полезет, чтобы тебя спасти, если сам с ног не собьется. Но тебе в такой опасной дороге нужен будет не один спутник.

— Мои дорогие и самые любимые хоббиты! — произнес глубоко тронутый Фродо. — Но я так не могу! И все давно решил, к тому же. Вот вы говорите об опасности, но вы же не понимаете! Это вам не поход за сокровищами, Туда-и-Обратно... Это — из одной смертельной опасности в другую!

— Всё мы понимаем, — сказал Мерри твердо. — Потому и решили идти! Мы знаем, что Кольцо — дело не шуточное, но сделаем все что сможем, чтобы помочь тебе против Врага.

— Кольцо! — воскликнул Фродо, теперь в совершенном изумлении.

— Ну да, Кольцо. Мой дорогой старина хоббит! Ты не учел какие пытливые у тебя друзья... Про Кольцо, что оно есть, я знаю несколько лет. А узнал еще до того как ушел Бильбо. Только раз уж он держал его в тайне, что ясно, то я никому ни гу-гу — пока мы не устроили заговор. Я, конечно, не знал Бильбо так хорошо как тебя. Я был тогда сопляк сопляком, да и он осторожнее — хотя не до конца как надо. Хочешь расскажу как я узнал в первый раз?

— Давай уж, — едва отозвался Фродо.

— Попал он в проруху из-за Лякошелей. Как и можно было ожидать. Как-то раз, за год до Угощения, гуляю я себе по дороге, вижу — впереди Бильбо. Вдалеке появляются Лякошельсы, и — к нам. Бильбо притормозил, а потом — опля! — исчез. Я так обалдел, что едва ума хватило самому спрятаться — обычным, конечно, образом. Пролез через изгородь, и иду там по полю. Лякошельсы проходят, я пялюсь сквозь изгородь на дорогу — Бильбо появляется снова, и я смотрю прямо в него! Потом он что-то спрятал в карман, в брюки, а я уловил зайчик на золоте.

После этого я глаз уже не смыкал. Ну да, шпионил, призна́юсь. Но ты-то не будешь спорить — как все это было загадочно и интересно! А мне и двадцати не было. И еще — кроме тебя, Фродо, я, наверно, один-единственный в Хоббитании кто видел секретную книгу нашего старика.

— Ты читал его книгу! — воскликнул Фродо. — Да что же такое! Есть в этом мире тайна?

— Есть, но не глубокая, я бы сказал... Я ведь только глазком, да и то удалось не просто. Он ее никогда не оставлял. Интересно что с ней случилось. Я бы хотел взглянуть еще раз. Она у тебя, Фродо?

— Нет. В Торбе ее не было. Он, должно быть, взял ее с собой.

— Ну и вот, — продолжил Мерри. — Я все это держал про себя, до этой весны, пока не запахло жареным. Тогда мы устроили наш заговор. А так как нам было не до шуток, то мы особо не щепетильничали. Тебя так просто не расколоть, а Гэндальф и того хуже. Но если хочешь чтобы тебя представили нашему главному сыщику — я могу его предъявить.

— Где же он? — произнес Фродо оглядываясь, словно ожидая, что из буфета вылезет зловещая фигура в маске.

— Шаг вперед, Сэм! — кликнул Мерри, и Сэм поднялся, красный по уши. — Вот наш сборщик сведений! И насобирал он много чего, могу сообщить, прежде чем его наконец схватили. После чего, надо сказать, он как воды в рот набрал — словно присягу дал.

— Сэм! — воскликнул Фродо, чувствуя, что изумлению расти больше некуда, и он совершенно не в силах решить — то ли сердится, то ли радуется, то ли ему стало легче, то ли его выставили дураком.

— Да, сударь! Прошу прощения, сударь! Но я ничего плохого вам не хотел, сударь, ни Гэндальфу, раз уж на то пошло! Он-то знает что к чему, вы понимаете! А когда вы сказали «пойду один», он сказал — «Нет! Возьми кого-нибудь — кому доверяешь».

— Как-то не похоже, что я могу кому-нибудь доверять, — Фродо усмехнулся.

Сэм посмотрел на него несчастливо.

— Все зависит от того что ты хочешь, — сказал Мерри. — Можешь нам доверять — что пойдем с тобой сквозь огонь и воду, до последнего. И можешь нам доверять, что сохраним любую твою тайну, лучше чем ты сам. Но что бросим один на один с бедой, без словца на прощание, — на это не рассчитывай. Мы твои друзья, Фродо. Ну, в общем, вот так. Мы знаем почти все что тебе рассказал Гэндальф. Мы много чего знаем про Кольцо. Мы ужасно боимся — но идем с тобой. Или побежим как собаки.

— Да и потом, сударь, — добавил Сэм, — надо вам и эльфов совета послушать! Гилдор сказал, что вам надо взять того кто захочет, — разве не так?

— Все так, — Фродо посмотрел на Сэма, который теперь ухмылялся. — Все так, а только теперь никогда не поверю что ты спишь, храпи не храпи. Буду пинать как следует, убедиться... Вы просто шайка предателей-негодяев! — он обернулся к остальным. — Да что с вами делать! — он рассмеялся, поднимаясь и разводя руки. — Сдаюсь. Послушаю совета Гилдора. Не будь такая опасность, я бы заплясал от радости... Но все равно, ничего не могу поделать — так счастлив, как уже давно не был. А я-то боялся этого вечера!

— Вот и хорошо! Решено. Три раза «ура» атаману Фродо и компании! — закричали остальные и заплясали вокруг.

Мерри с Пином затянули песню, которую они приготовили, по видимости, специально для этого случая. Сочинена она была по образцу гномьей песни, с которой давным-давно Бильбо начинал свое путешествие, и мотив был такой же:


Прощай, очаг и дом родной!

Хоть ливень лей, хоть ветер вой —

рассвет зовет

идти вперед,

за лес идти с горой!


В туман долин, сквозь глушь болот,

сквозь жар и холод, в грязь и лед —

в Раздол идем,

в волшебный дом,

где дивный жив народ.


Оставим страх, нас может ждать

в дороге враг — но нам шагать,

лежит наш путь,

нельзя свернуть —

куда потом — как знать?


Идем, вперед!

Идем, вперед!

Выходим в путь — рассвет зовет!


— Здорово! — сказал Фродо. — Но если так, нам много чего нужно сделать, прежде чем спать, — пока мы, по крайней мере сегодня, под крышей.

— А! Так то была песня, — сказал Пин. — Ты и правда думаешь выходить до рассвета?

— Не знаю. Я боюсь этих Черных всадников. И уверен, что долго оставаться на одном месте опасно. Особенно когда знают куда я шел... Еще и Гилдор советовал не ждать. Но я бы очень хотел увидеть Гэндальфа. Даже Гилдор встревожился, когда услышал, что его так и не было... Вообще-то все зависит от двух вещей. Сколько времени нужно Всадникам чтобы добраться до Зайгорда? И сколько времени нужно нам чтобы убраться? Нужно будет много чего приготовить.

— Ответ на второй вопрос, — сказал Мерри, — таков, что убраться можно хоть через час. Приготовил я, в сущности, все. Шестеро пони в стойлах, там, за лужайкой. Мешки и припасы все упакованы, кроме какой запасной одежки, и еды с ледника.

— Похоже, заговор был очень продуманный, — Фродо усмехнулся. — Ну, а что Черные всадники? Может подождать Гэндальфа день, или опасно?

— Зависит от того что, как ты думаешь, сделают с тобой Всадники, если тебя здесь найдут. Они, конечно, уже и сейчас бы тут были. Только их остановят у Северных ворот — где Городьба подходит к воде, за Мостом. Ночью стража их не пропустит — хотя они могут прорваться. Их даже днем постарались бы не пропустить, я думаю, — во всяком случае пока не получат приказ от Хозяина. Всадники бы им не понравились, и они бы, конечно, их испугались. Но, понятно, Зайковь — не крепость, прямой атаки долго не выдержит. Да еще может быть, что утром пропустят даже Черного всадника, если он спросит господина Торбинса. Ведь все в общем знают, что ты возвращаешься в Балку.



Некоторое время Фродо сидел и думал.

— Я решил, — сказал он наконец. — Выхожу завтра, сразу как рассветет. Но по дороге не пойду — лучше уж остаться здесь и ждать, чем так. Если я пойду через Северные ворота, о моем уходе все сразу узнают. А так не узнают хотя бы несколько дней, может быть. И главное — за Мостом и за Трактом обязательно будет слежка, неважно проберутся ли Черные в Зайковь или нет. Мы не знаем сколько их вообще. Видели двоих, а их может быть больше. Остается одно — уйти в совершенно неожиданном направлении.

— Так это только и значит, что через Бор! — воскликнул Фредегар в ужасе. — И думать об этом не думайте! Это так же опасно как Всадники!

— Не так же, — сказал Мерри. — Дело, можно сказать, безнадежное, да, но я считаю, что Фродо прав. Это единственный способ убраться так чтобы не увязались следом же. Повезет — так сразу отмахнем столько!

— Да никак вам не повезет в Ветхом бору! — запротестовал Фредегар. — Там никому никогда не везет. Вы заблудитесь. Туда никто не ходит.

— Еще как! Брендизайки ходят — иногда, когда стукнет в голову. У нас есть свой вход. Фродо через него ходил однажды, давно еще. Я там был несколько раз. Обычно днем, конечно, когда деревья сонные и довольно спокойные.

— Ну что ж, дело хозяйское. По мне, страшней Бора места нет. Такое про него говорят — просто кошмар ночной. Но решать не мне, я никуда не иду. И хорошо, что кто-то останется, — рассказать Гэндальфу каких вы тут дел наделали, когда он придет — а придет скоро уже, видать.

Как бы ни любил Толстик Фродо, желания уйти из Хоббитании, ни посмотреть что за границей, у него не было. Его семейство происходило из Восточной чети, именно из Толстова брода в Примостье, но за Мостом он раньше никогда не бывал. Его задачей, в соответствии с первоначальным замыслом заговорщиков, было оставаться дома, управляться с любопытными, и как можно дольше изображать, что господин Торбинс по-прежнему живет себе в Кричьей балке. Он даже привез с собой кое-что из старой одежды Фродо, чтобы это помогло сыграть роль. И никто в общем и не подумал какой опасной эта роль могла оказаться.

— Отлично! — заключил Фродо вникнув в замысел. — Мы бы и не смогли оставить Гэндальфу весть по-другому. Не знаю, конечно, умеют ли Всадники читать или не умеют, но записку я бы оставить не рискнул — вдруг они заберутся в дом и обыщут. Но если Толстик желает держать оборону, а я буду точно уверен, что Гэндальф будет знать нашу дорогу, — то решено! Иду в Бор завтра же утром.

— Ну, так и быть, — сказал Пин. — По мне лучше Бор, в конце концов, чем Толстикова работа — сидеть тут и ждать, пока явятся Черные всадники.

— Погоди пока в Бор как следует не уйдешь, — тот хмыкнул. — Завтра об этот час уже обратно ко мне захочешь.

— Ладно, толку нет больше об этом спорить, — заключил Мерри. — Нам все еще нужно прибраться, и закончить с упаковкой, прежде чем спать идти. Я вас всех подниму до рассвета.



Добравшись наконец до кровати, Фродо сначала не мог заснуть. Ноги болели. Как хорошо, что завтра верхом. Наконец он погрузился в смутный сон. Он выглядывает из высокого окна поверх мрачного моря сплетенных древесных крон; внизу, среди корней, шуршат какие-то твари, ползая и принюхиваясь; он был уверен — рано или поздно они почуют его.

Затем вдалеке послышался шум. Сперва ему показалось, что шумит сильный ветер, несущийся по листьям леса; потом понял, что это были не листья, а шум далекого Моря — звук которого наяву он никогда не слышал, хотя тот часто тревожил сны.

Вдруг он оказался один на просторе. Деревья исчезли. Он стоял в пустоши, в поле темного вереска, а в воздухе был странный соленый запах. Поглядев вверх, он увидел перед собой высокую белую башню, стоящую в одиночестве на высоком гребне горы. Сильное желание взобраться на башню и увидеть море охватило его. Он стал карабкаться по гребню к башне — но вдруг в небе блеснула молния, и грянул гром.



Глава VI

ВЕТХИЙ БОР



Фродо проснулся — будто окатили водой. В комнате было темно. Мерри, со свечой в руке, колотил по двери.

— Ну ладно, ладно!.. — промычал Фродо, все еще встрепанный и ничего не понимая. — В чем дело?

— В чем дело? Пора вставать! Полпятого, и туман такой, что ничего не видно, — в самую пору. Ну, давай! Сэм уже завтрак готовит. Пин и то на ногах. Я как раз иду седлать пони, и схожу за вьючным. Разбуди этого лежебоку Толстика! Пусть встанет и нас проводит хотя бы.

К началу седьмого пятеро хоббитов были готовы трогаться. Толстик без конца зевал. Они тихо выскользнули из дома. Мерри шагал впереди, ведя навьюченного пони; прошел по тропе через рощицу позади дома, затем срезал через огороды. Листья на деревьях блестели, с каждой веточки капало; трава была сизой от холодной росы. Все застыло; даже дальние звуки слышались близко и ясно — во дворах гомонила птица, где-то в доме кто-то притворил дверь.

В сарае оказались пони — крепкие маленькие животные, породы какую любили хоббиты — не быстры, но хороши для долгой дневной работы. Сели верхом и двинули прочь, в туман, который как бы неохотно расступался перед ними и зловеще смыкался сзади. Проехав около часа, медленно и молча, увидели Городьбу — она обрисовалась вдруг впереди, высокая, покрытая сетью серебряных паутинок.

— Ну, и как ты через нее? — спросил Фредегар.

— За мной, — сказал Мерри, — и увидишь.

Он свернул налево вдоль Городьбы, и вскоре они вышли к ложбине, по краю которой изгородь изгибалась в сторону Бора. В ложбине начиналась выемка; она отлого уходила в землю. По бокам шли кирпичные стены, которые постепенно росли, пока не смыкались аркой, образуя тоннельчик, нырявший под Городьбу и снова выходивший в ложбину с той стороны.

Здесь Толстик Болжир остановился.

— Ну, давай, Фродо! Лучше б ты не совался в Бор. Одно только надеюсь, что вас не нужно будет спасать еще до вечера. Но удачи вам — сегодня, и каждый день!

— Если Бор — самое страшное что может быть, буду считать, что мне повезло. Скажи Гэндальфу чтобы торопился по Тракту, мы туда скоро вернемся и двинем со всех ног.

— До свидания! — попрощались все, и двинулись вниз, и исчезли в тоннеле.

Было темно и сыро. В дальнем конце ход был закрыт воротами из густо посаженных железных прутьев. Мерри спешился и отпер ворота; когда все прошли, захлопнул их снова. Они затворились с лязгом; замок клацнул зловеще.

— Ну и вот! Хоббитания кончилась, вы теперь за границей, и на опушке Ветхого бора.

— А правда — все эти рассказы о нем? — спросил Пин.

— Не знаю о каких ты рассказах. Если об этих страшилках про домовых, которыми Толстика пугали няньки, про гоблинов, про волков, про все такое, — то неправда. Во всяком случае я им не верю. Но в Бору и правда нечисто. Тут все, как бы сказать, гораздо живее, как бы больше соображает что творится вокруг, чем у нас в Хоббитании. И деревья не любят чужаков. Следят за тобой. Обычно просто следят и всё, пока свет, и особо ничего не творят. Бывает — самое вредное или ветку на тебя уронит, или корень выставит, или вьюном оплетет. Но по ночам, мне говорили, тут еще не такое творится. По темноте я тут был раз или два, да и то только за Городьбой. Мне показалось, что деревья друг с другом шепчутся, передают новости, какие-то свои тайны, на непонятном языке, а ветки рыскают и качаются сами, без ветра. Говорят деревья и правда двигаются, и могут окружить чужаков и придавить. Кстати, как-то очень давно они напали на Городьбу — пришли и рассадились прямо под ней, и понависали сверху. Но хоббиты срубили их несколько сотен, и зажгли в Бору огромный костер, и выжгли длинную полосу — за Городьбой с востока. После такого деревья сдались, но любви у них к нам поубавилось... Там в лесу, не так далеко, до сих пор широкое голое место, где был пожар.

— А опасные только деревья?

— Говорят там дальше, на той стороне, живут всякие странные твари. По крайне мере я так слышал, хотя сам ничего не видел. Но тропы — их ведь кто-то делает. Как зайдешь, каждый раз найдешь чистую. И они вроде как иногда сдвигаются, меняются странным образом. Тут недалеко от туннеля начинается тропа к Пожарной выруби, довольно широкая, и вроде как постоянная. Она более-менее нам по дороге — дальше туда, на восток, и немного на север. Вот эту тропу я и попробую разыскать.



Хоббиты поднялись из тоннеля и двинулись по ложбине. Неясная тропка повела вверх к подножию Бора; подведя хоббитов под деревья, шагах в ста от изгороди, она исчезала. Позади, сквозь деревья, которые уже плотно окружили путников, виднелась темная полоса Городьбы. Впереди были только стволы и стволы, бесчисленных размеров и очертаний — прямых и гнутых, скрученных, склонившихся, стройных и кряжистых, гладких и сучковатых, ветвистых; все зеленые или седые от мха, и липких косматых наростов.

Не переживал, похоже, только Мерри.

— Иди-ка вперед и ищи тропу, — сказал Фродо. — И смотри чтобы мы не растерялись, и не забыли с какой стороны Городьба!

Они выбрали среди деревьев дорогу, и пони побрели вперед, осторожно ступая между извилистыми переплетающимися корнями; подлеска не было. Земля постепенно поднималась, и по мере того как они продвигались вперед, казалось, что деревья становятся выше, мрачней, и мощней. Стояла мертвая тишина, и только по застывшим листьям стучали иногда капли влаги. Ветви беззвучно оцепенели; но у путников было неуютное чувство, что их рассматривают — недружелюбно, даже неприязненно, и даже враждебно. Чувство постепенно росло; хоббиты стали бросать взгляды наверх и назад за плечи, словно ожидая неожиданного удара.

Ничего похожего на тропу пока не было, а деревья постоянно загораживали дорогу. Пин наконец не выдержал и закричал.

— Ой-ой! Не буду я ничего делать! Дайте только пройти, ну!

Остальные застыли в испуге; крик стих, точно приглушенный тяжелым занавесом. Ни эха, ни ответа — хотя лес, казалось, обступил путников теснее прежнего, и сильнее прежнего насторожился.

— Я бы на твоем месте не стал орать, — сказал Мерри. — Толку ноль, а до беды доведет.

Фродо уже стал сомневаться — можно ли вообще найти путь через Бор, и был ли он прав заставив всех идти в этот ужасный лес. Мерри оглядывался по сторонам, и, похоже, уже не был уверен куда идти. Пин это заметил.

— Быстро ты нас потерял, — он усмехнулся.

Но в это мгновение Мерри присвистнул от облегчения и указал вперед.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Деревья-то впрямь двигаются. Вот она, Пожарная вырубь, впереди, если не ошибаюсь... А тропа к ней, похоже, ушла в строну, все-таки!



Они шли вперед, и свет становился ярче. И вдруг вынырнули из чащи и оказались на широкой округлой поляне. Небо над головой, на их удивление, было чистое и голубое; под крышей Бора они не заметили как наступило утро и туман разошелся. Солнце еще не поднялось так высоко чтобы осветить прогалину, и свет его стелился по верхушкам деревьев. По краям поляны листья были гуще и зеленее, окружая ее почти твердой стеной. Здесь росли только грубые травы и стояло много высоких кустов — стеблистый вялый болиголов и купырь; кипрей, роняющий семена пушистым пеплом; буйная крапива, чертополох. Безотрадное место, но после дремучего леса оно показалось чу́дным веселым садом.

Хоббиты приободрились и с надеждой посмотрели вверх, на разгоравшийся день в небесах. На той стороне поляны в стене деревьев была прореха, за ней — отчетливая тропа. Было видно как она убегала в лес, местами широкая и открытая сверху, хотя деревья то и дело смыкались и затеняли ее мрачной сенью ветвей. По этой тропе они и направились. Плавный подъем по-прежнему продолжался, но теперь они двигались гораздо быстрее, и воспрянув духом; им казалось, что Бор уступил, и наконец даст пройти.

Вскоре сделалось жарче, душнее; деревья снова сдвинулись с обеих сторон, впереди почти ничего нельзя было разглядеть. Они снова ощутили гнет злой воли леса — теперь сильнее чем раньше. Лес был настолько тих, что шуршанье поньих копыт в палой листве и стуки, когда копыта цепляли иногда незаметные корни, отдавались в ушах глухими ударами. Фродо попробовал затянуть песню, чтобы подбодрить друзей, но голос его упал, и он смог только пробормотать:


Эй, путник! Бродяга во мрачной земле!

Не смей унывать заблудившись во мгле!

Расступится чаща, закончится лес,

и солнце увидишь в выси наконец;


наступит закат, и вернется восход,

день новый начнется, а старый пройдет,

восток или запад — леса отойдут...


Он произнес «отойдут», и голос его канул в тишь. Воздух был плотным, слова выговаривались с трудом. За спиной с нависшего дерева на тропу с грохотом свалился огромный сук. Деревья впереди будто смыкались, преграждая дорогу.

— Не понравилось им все это «пройдет», «закончится», — сказал Мерри. — Давай пока ничего петь не будем. Подождем до опушки, а там как обернемся да как грянем хором!

Говорил он бодро, и даже если сильно тревожился, то виду не подавал. Другие не отвечали. Все были подавлены. Камень на душе у Фродо все тяжелел; с каждым шагом он все больше жалел, что решил бросить вызов этим грозным деревьям. Он уже собрался остановиться и предложить повернуть назад (если еще было можно), когда что-то наконец изменилось. Тропа прекратила подъем и почти выровнялась. Мрак леса расступился, и впереди стало видно, что дальше тропа шла почти прямиком. Перед ними, пока не так близко, виднелась безлесая вершина холма — возвышаясь из окружающей чащи как лысая голова. Тропа, было похоже, направлялась к ней.



Они снова заторопились вперед, радуясь, что скоро смогут выбраться ненадолго из-под сени Бора. Тропа ухнула вниз, затем снова пошла в гору, и подвела наконец к подножию крутого склона. Там она ушла от деревьев и растворилась в траве. Лес обступал гору кру́гом, словно густая шевелюра заканчивалась кольцом вокруг бритой макушки.

Хоббиты повели пони наверх, покуда, виток за витком, не добрались до вершины. Там они стали и огляделись. Воздух сверкал и был полон солнца, но подернут дымкой — на большом расстоянии ничего было не разглядеть. Поблизости туман почти разошелся, хотя местами лежал еще в балках. На юге, из глубокой впадины, рассекающей Бор поперек, все еще поднимался туман — будто пар или клочья белого дыма.

— Вон та полоска, — сказал Мерри, указывая рукой, — это Ветлянка. Она спускается с Курганов, течет на юго-запад через самую пущу, и впадает в Брендивин за За-Городьем. Вот туда нам не надо! Долина Ветлянки, говорят, здесь самое нечистое место. Самое то откуда и лезет вся нечисть, как бы сказать.

Все посмотрели куда указал Мерри, но видно ничего не было — кроме туманов над глубоко прорубленной сырой долиной. За ней растворялась вдали южная половина Бора.

Солнце здесь на вершине начинало уже припекать. Время, должно быть, подходило к одиннадцати, но осенняя дымка все-таки мешала увидеть что было с других сторон. На западе хоббиты не смогли разобрать ни полосы Городьбы, ни долины Брендивина за ней. На севере, куда смотрели с самой большой надеждой, ничего похожего на Великий восточный тракт, к которому держали дорогу, не увидели также. Они стояли на острове среди моря деревьев; весь горизонт был окутан дымкой.

На юго-востоке земля почти отвесно падала вниз, будто склон холма продолжался глубоко под деревья, как берега острова, которые на самом деле — склоны горы вздымающейся из бездонных вод. Хоббиты расселись на зеленом гребне, оглядывая под собой лесной океан, и стали полдничать. Когда солнце поднялось и перевалило за полдень, далеко на востоке они наконец разглядели серо-зеленые ленты Курганов, которые лежали за Бором с той стороны. Это очень взбодрило; как хорошо, что лес имеет конец, и за этим концом что-то видно, хотя к Курганам хоббиты, если получится, идти не собирались — Могильники у хоббитов пользовались такой же зловещей славой что сам Ветхий бор.



Наконец собрались снова. Тропа на северной стороне появилась опять; они прошли совсем недалеко, как стало ясно, что она постепенно забирает вправо. Затем тропа стала быстро снижаться, и они догадались, что она должна вести к долине Ветлянки — совсем не туда куда надо. Немного посовещавшись, решили оставить этот обманный путь и двинуть на север; хотя с вершины лысой горы Тракта видно не было, он должен быть в той стороне, и до него должно быть недалеко. Также на севере, слева от тропы, земля была вроде как суше и не так заросла — она поднималась склонами, на которых деревья росли реже, а сосны и ели приходили на смену дубам, ясеням, прочим странным и безымянным породам дремучего леса.

Поначалу выбор казался хорош — продвигались на приличной скорости, хотя, всякий раз когда замечали в прогалинах солнце, казалось, что забирали, по неясной причине, к востоку. Однако спустя какое-то время деревья стали смыкаться опять, причем там где издалека казались тоньше и реже. Вдобавок в земле неожиданно открывались глубокие складки, точно колеи от огромных великаньих колес, или широкие рвы, или просевшие дороги, давным-давно заброшенные и заросшие ежевикой. Обычно они простирались как раз поперек дороги, и пересечь их можно было только карабкаясь вниз и снова наверх, что вместе с пони было трудно и хлопотно. Каждый раз спустившись вниз, хоббиты находили в овраге густой кустарник и спутанные заросли подлеска, которые почему-то не давали дороги налево, а уступали только когда возьмешь вправо. Затем, прежде чем можно было выбраться с другой стороны, приходилось какое-то время идти по дну, и каждый раз когда они наконец выбирались, деревья становились мрачнее и гуще. И всегда влево и вверх находить дорогу было труднее; их заставляли идти направо и вниз.



Через час-другой они потеряли всякое представление о том куда шли, хотя было вполне понятно, что на север они уже давно не идут. Их вели, и они просто шли той дорогой что для них выбрали — на восток и на юг, в самое сердце Бора, а не наоборот оттуда.

День клонился к закату, когда они, с трудом пробираясь вперед, споткнулись и угодили в овраг глубже и шире всех до этого встреченных. Такой крутой, что выбраться из него было никак нельзя, ни вперед, ни назад, — пришлось бы оставлять пони и поклажу внизу. Все что было можно — только пойти по оврагу вниз. Почва размягчалась, местами становилась топкой; по сторонам стали появляться ключи, и скоро путники шли вдоль ручья, который сочился и журчал по травянистому ложу. Затем земля стала резко падать, и ручей, набрав силы и шума, разлился и хлынул стремительно под гору. Хоббиты шли по глубокой тусклой лощине, которую высоко наверху арками перекрывали деревья.

Некоторое время пробирались вдоль потока, и вдруг мрак расступился — будто сквозь ворота перед собой они увидели сияние солнца. Когда вышли к прогалу, стало ясно, что спускались они по расселине в высоком крутом обрыве, почти что в скале. Вдоль подножья обрыва тянулась широкая полоса тростника и травы; поодаль виднелся противоположный берег, почти такой же крутой. Золотое солнце раннего вечера тепло и сонно ложилось в потаенную речную долину. По ее середине лениво петлял поток бурой воды, окаймленный вековечными ивами, перекрытый ивовыми сводами, заваленный павшими стволами ив, испещренный тысячами увядших ивовых листьев. Ими был полон воздух, они колыхались желтым на ветках; в долине реки мягко дул теплый ветер, и тростники шуршали, а ветви на ивах скрипели.

— Ну, теперь я хоть как-то понял где мы! — воскликнул Мерри. — Мы ушли почти в противоположную сторону. Это Ветлянка! Я пойду дальше, разведаю.

Он выбежал на солнечный свет и скрылся в высокой траве. Вернулся вскоре и доложил, что между рекой и обрывом земля вполне крепкая, а местами к краю воды опускается твердый дерн.

— И больше того, там вроде словно тропинка вьется, по берегу. Если свернем влево и двинем по ней, в конце концов должны будем выйти из Бора, с восточного края.

— Может и так, — сказал Пин, — если она дотуда дойдет, а просто не заведет нас в болото и бросит. Кто ее проложил ты думаешь, и зачем? Вряд ли это о нас позаботились. Мне этот Бор не нравится все больше и больше, со всеми его потрохами... И я начинаю верить во все про него сказки. Ты себе хоть как-то представляешь — сколько нам идти на восток?

— Нет. Я вообще не знаю как далеко мы вниз по реке, и кто здесь так часто бывает — смотри вон какую тропу протоптали... Но другой дороги отсюда нет — я и не видел, и не представляю.

Делать было больше нечего. Гуськом вышли в долину, и Мерри повел их к тропе которую обнаружил. Тростник и трава повсюду росли буйно и высоко, местами гораздо выше головы; но по тропе, однажды на нее ступив, идти было просто — она петляла выбирая среди заводей и болот твердую почву. То тут, то там она пересекала ручьи, которые сбегали к Ветлянке с холмов, и в этих местах через поток были заботливо перекинуты бревна или вязанки хвороста.



Хоббитам стало очень жарко. В ушах звенели полчища мух всяких мастей; вечернее солнце пекло в спину. Наконец они вошли в прозрачную тень. Через тропу протянулись огромные серые ветви. Каждый шаг давался трудней и трудней; дремота, казалось, выкрадывалась из земли, ползла вверх по ногам; тихо опадая из воздуха тяжелила голову, смежала глаза.

Голова у Фродо никла, он клевал носом. Прямо перед ним Пин упал на колени. Фродо остановился.

— Все, не могу, — услышал он бормотание Пина. — Больше ни шагу, надо передохнуть. Надо поспать. Под ивами прохладно... Мух меньше...

Фродо это не понравилось.

— Давай, давай! — крикнул он. — Спать пока нельзя! Сначала надо выбраться из Бора!

Но остальным было уже все равно. Сэм стоял рядом, зевая и глупо помаргивая.

Вдруг Фродо и сам почувствовал как его одолевает сон. Голова кружилась; в воздухе теперь не слышалось почти ни звука. Мухи перестали жужжать. Только мягкий звук на самом краю слышного — словно тихая песня вполголоса — казалось шевелится в ветвях наверху. Фродо поднял тяжелый взгляд и увидел склоненную над ним ветлу — старую, серо-седую. Она была просто огромная; размашистые ветви спускались сверху руками со множеством длиннопалых ладоней; суковатый скрученный ствол зиял широкими трещинами, которые тихо скрипели когда ветви двигались. Листья, трепетавшие в ярком небе, ослепили, и Фродо повалился наземь, в траву.

Мерри и Пин дотащились до дерева и уселись, прислонившись спиной к стволу. По стволу зияли огромные трещины, принявшие хоббитов в свои объятья, а дерево раскачивалось и скрипело. Хоббиты посмотрели вверх, в желтые и серые листья, которые мягко качались на ярком свету и звенели. Они закрыли глаза, и тогда показалось, что они почти слышат слова, прохладные слова, бормочущие что-то про воду и сон. Они поддались чарам, и быстро уснули — у корней огромной серой ветлы.

Некое время Фродо лежал, сражаясь с одолевающим сном, затем с усилием снова поднялся на ноги. Его неодолимо тянуло к прохладной воде.

— Погоди-ка, Сэм... Надо окунуть ноги... Чуть-чуть...

В полусне он обошел ствол к реке, где огромные скрученные корни врастали в воду, будто шишковатые дракончики тянулись напиться. Он оседлал одного, поболтал разгоряченными ногами в прохладной бурой воде, и тут же уснул сам, прислонившись спиной к стволу.



Сэм сел, почесал затылок, зевнул во весь рот. Странное дело — день проходит, а они спят и спят; что-то здесь не так.

— Тут оно не только солнышко и тепло, — пробормотал он про себя. — И вот это вот деревище мне не нравится... Не доверяю я ему как-то... Что это оно нам тут поет — баю-бай? Нет, так не пойдет!

Он заставил себя подняться, и шатаясь поплелся посмотреть что и как с пони. Двое довольно далеко ушли по тропе дальше; когда он поймал их и повел обратно, то услышал два звука — один громкий, а другой мягкий, но очень отчетливый. Первый был похож на всплеск чего-то тяжелого упавшего в воду, другой — будто клацнул замок когда быстро и тихо закрывается дверь.

Он бросился назад. Фродо был в воде, у самого берега; над ним навис огромный корень и будто топил, а он и не сопротивлялся. Сэм схватил его за куртку и выудил из под корня, затем с трудом затащил на берег. Фродо почти сразу проснулся, и взахлеб закашлялся.

— Представляешь, Сэм, — наконец сказал он, — проклятое дерево спихнуло меня в воду! Точно! Вот этот здоровенный корень просто оплелся и окунул!

— Да вам, видать, приснилось, сударь! Не надо было вам тут садиться, в таком месте, коли уж спать захотелось.

— А с нашими что? Интересно что им снится.

Они обошли дерево, и Сэм понял что за клацанье слышал. Пин исчез. Трещина у которой он лег сомкнулась — так, что не осталось и щели. Мерри оказался в ловушке — другая трещина обхватила его вокруг пояса; ноги торчали наружу, а все остальное оставалось внутри черной дыры, края которой сжимались как клещи.

Фродо с Сэмом сначала заколотили по стволу там где прилег Пин, затем принялись, как одержимые, раздирать челюсти трещине державшей бедного Мерри. Все было совершенно напрасно.

— Что за дрянь такая! — заорал Фродо бешено. — Зачем мы вообще поперлись в этот проклятый Бор! Остались бы лучше в Балке!

И он, не жалея ноги, изо всех сил пнул по дереву. По стволу пробежала едва ощутимая дрожь; листва зашелестела и зашепталась, теперь словно с тихим далеким смехом.

— У нас, небось, и топора-то нет, сударь?

— Да взял я топорик, дрова рубить, только толку от него здесь!

— Погодите-ка! — Сэма осенила идея подсказанная дровами. — Можно огнем как-нибудь!

— Можно, — отозвался Фродо с сомнением. — Можно зажарить Пина живьем, еще как.

— Можно попробовать его куснуть, или напугать для начала, — сказал Сэм свирепо. — Если оно его не отпустит, я его завалю, если даже придется сгрызть!

Он убежал к пони и вернулся с двумя трутницами и топором.

Живо насобирали сухой травы, листьев и кусков коры, наломали кучу прутьев и нарубили веток. Всё сгрудили у ствола с другой от узников стороны. Как только Сэм высек в трутнице искру, сухая трава занялась, и волна огня и дыма взметнулась вверх. Ветки трещали. Языки пламени лизали сухую морщинистую кору и обжигали ее. Дрожь пробежала по дереву; листья с болью и яростью зашипели над головой. Громко закричал Мерри, и из далекой глубины они услышали сдавленный вопль Пина.

— Уберите! — орал Мерри. — Уберите! Оно меня надвое перекусит, если не уберете! Оно так и говорит!

— Кто? Что? — закричал Фродо, бросаясь на другую сторону.

— Да уберите же! — умолял Мерри. — Уберите!

Ветви ветлы яростно заколыхались. Раздался звук будто поднялся ветер и взворошил ветви всех деревьев вокруг — словно в мирную дремоту речной долины бросили камень, разогнав гневную рябь, которая пронеслась по всему Бору. Сэм забил костерок и затоптал искры. А Фродо, совсем не соображая зачем он так делает и на что надеется, побежал дальше, вверх по тропе, крича «На помощь! На помощь! На помощь!» Он почти не слышал своих пронзительных криков; их уносило прочь ивовым ветром и топило в шуме листвы, лишь только слова срывались с губ. Он был в отчаянии, и совсем потерял голову.

Вдруг он остановился. Был ответ — или так ему показалось; но звук пришел из-за спины, снизу по тропе, из глубины Бора. Он обернулся, прислушался, и вскоре сомнений никаких не осталось — кто-то распевал песню; зычный радостный голос пел беспечно и счастливо, но пел невесть что:


Эй, дол! Славный дол! Звонко прозвонил!

Прыг-бом! Скок да гром! Бор разбередил!

Том-Бом, славный Том, Том наш Бомбадил!


С надеждой и страхом — что еще может случиться? — Фродо и Сэм застыли. Вдруг из потока чепухи (или это только казалось, что чепухи?) голос воспрянул, громко и ясно, и затянул такую песню:


Ну-ка, дол! Славный дол! Сердцу дол заветный!

Песнь пернатых здесь скворцов, легкий шелест ве́тров!

Там вдали, под Горой, в солнце вся одета,

на пороге ждет-пождет звезд холодных света

госпожа, дочь Речной девы Золотинка —

чище чем хрусталь воды, тоньше чем лозинка.

Старый Том Бомбадил лилий взял чудесных,

и несет назад домой. Слышишь Тома песню?

Ну-ка, дол! Славный дол! Яркий свет сверкает —

Золотинка, золота́, ягодка златая!

Ну-ка прочь, прочь, Ветла, корни прочь скорее!

Видишь Том спешит теперь? Быстро свет темнеет!

Том домой вновь с собой лилий взял чудесных!

Ну-ка, славный милый дол! Слышишь Тома песню?


Фродо и Сэм стояли как зачарованные. Ветер стих. Листья снова застыли на оцепеневших ветвях. Вновь зазвучала песня; и вдруг над тростниками возникла потертая старая шляпа с высокой тульей, и длинным голубым пером за лентой — она прыгала и танцевала, двигаясь вдоль тропы. Затем, с очередным прыжком и подскоком, появился сам человек — или так показалось, что человек; в любом случае он был слишком велик и тяжел для хоббита, хотя и не столь высок для громадин; но шумел как они, тяжело ступая огромными желтыми башмаками на толстых ногах, и продираясь сквозь траву и тростник как корова на водопой. Он был одет в синий кафтан; у него была длинная рыжая борода, глаза — голубые и яркие, а лицо — красное, как спелое яблоко, и в сотне смешливых морщинок. В руках на большом листе, как на подносе, он нес белые лилии.

— Помогите! — закричали Фродо и Сэм, кинувшись с протянутыми руками навстречу.

— Ну! Ну! Тише там! — крикнул старик поднимая руку — и они стали как вкопанные. — Ну, ну, малыши, вы куда бежите, как меха пыхтите? Что случилось? Знаете кто я? Я — Том Бомбадил. Так что у вас за беда? Том теперь торопится. И не сломайте мне лилий!

— Мои друзья попались в ветлу! — вымолвил Фродо еле переводя дыхание.

— Господина Мерри зажало в трещине! — прокричал Сэм.

— Что? — Том Бомбадил подпрыгнул. — Старуха Ветла? Только и всего? Невелика беда! Я знаю ей песню. Старуха Ветла! Заморожу нутро — пусть только побезобразит! Запою корни! Подниму песней ветер и сдую листву и ветки! Старуха Ветла!

И, осторожно опустив лилии на траву, он побежал к дереву. Там он увидел Меррины ноги, которые еще торчали наружу, — все остальное уже затянуло. Том приложил губы к трещине, запел тихим голосом. Слов они уловить не смогли, но Мерри, видно, очнулся — задергал ногами. Том же отпрянул и, обломав нависшую ветку, хлестнул по дереву.

— Ну-ка, старая Ветла, выпускай малышей! Что это задумала? Тебе нужно спать! Землю ешь! Вглубь копай! Воду пей! Спать иди! Бомбадил тебе велел!

И он схватил Мерри за ноги, и вытащил из внезапно распахнувшейся трещины.

Раздался рвущийся треск, другая трещина лопнула, и оттуда выскочил Пин — будто дали пинка. Затем, с громким щелчком, обе трещины захлопнулись снова. Дрожь пробежала по дереву от корней до верхушки, и стало тихо.

— Спасибо вам! — поблагодарили хоббиты один за другим.

Том Бомбадил расхохотался.

— Ладно, малыши! — он нагнулся и заглянул им в лица. — Все — со мной домой! Стол накрыт — желтые сливки, медовый сот, белый хлеб, и масло. Золотинка ждет не дождется! Будет время и на расспросы за ужином. Ну-ка, бегом за мной, со всех ног!

И с этими словами он подобрал лилии, и, поманив рукой хоббитов, помчался, с прыжками и плясом, по тропе на восток, продолжая громко распевать бессмыслицу.

Не в состоянии говорить от удивления и облегчения, они со всех ног помчались за ним. Но и того не хватало! Том вскоре исчез впереди, и песня его звучала все слабее и дальше. И вдруг голос его хлынул назад громким «Эгей!»


Поспешайте, малыши, по Ветлянке-речке!

Том отправится вперед и засветит свечки.

Скоро солнышко зайдет — как бы не споткнуться!

Упадет ночная тень — двери распахнутся,

из окна ударит свет желто-золотистый!

Не страшит вас пусть ветла, и олех ветвистый!

Корень, ветка, ствол, и сук! Все бегом за Томом!

Ну-ка, дол, веселый дол! Будем ждать вас дома!


И после этого хоббиты больше ничего не слышали. За спиной солнце почти в тот же миг провалилось в деревья. Им вспомнился искрящийся Брендивин в косых вечерних лучах, окна Зайгорда, начинающие мерцать сотнями огоньков... Опустились огромные тени; стволы и ветви мрачно и угрожающе висли над тропкой. Белые туманы поднялись и заклубились над гладью реки, заблуждали вокруг древесных корней на речных берегах. Под ногами с земли поднимался призрачный пар и растворялся в быстро опускавшихся сумерках.

Идти по тропе стало трудно; хоббиты очень устали. Ноги словно налились свинцом. Странные звуки крались в тростнике и кустах по каждую сторону; а поглядев вверх, в бледное небо, хоббиты ловили взгляды странных кривых шишковатых лиц, которые рисовались во мраке и косились с обрыва и лесных опушек. Хоббитам стало казаться, что они попали в сказочную страну, и что идут, спотыкаясь, сквозь зловещий сон — после которого не проснуться.

Когда ноги совсем уже перестали слушаться, земля начала пологий подъем. Вода зажурчала. В темноте проступило белое мерцание пены, там где река падала с небольшого порога. Деревья неожиданно кончились, и туманы остались сзади. Хоббиты вышли из Бора и увидели перед собой широкую травяную поляну. Река, теперь маленькая и быстрая, весело прыгала вниз им навстречу, мерцая здесь и там в свете звезд, которые уже сияли на небе.

Трава под ногами была короткой и шелковистой — ее, должно быть, косили или подравнивали. Лес за спиной на опушке был обрезан и выровнен, точно изгородь. Тропа впереди теперь стала гладкой, ухоженной, и обложена камнем. Она вилась вверх, к вершине поросшей травой горы, сизой под бледным звездным небом; впереди, все еще далеко, они увидели мерцающие огоньки дома. Тропа вновь двинулась вниз, и снова наверх, по гладкому травяному склону, навстречу огням. Из открытых дверей хлынул яркий широкий луч желтого света. Дом Тома Бомбадила стоял перед ними, под сенью склона, — еще раз вверх-вниз по тропе. За домом, нагое и серое, высилось крутое плечо горы, а еще дальше мрачные груды Могильников растворялись в восточной ночи.

Все вместе, пони и хоббиты, они поспешили вперед. Усталость почти покинула их, а страх прошел полностью. «Ну-ка, дол! Славный дол!» — катилась навстречу песня.


Ну-ка, дол! Славный дол! Прыг за прыгом, братцы!

Хоббит — топ! Пони — кроп! Любим угощаться!

Пусть пойдет потеха! Вместе как споем!


А затем другой ясный голос, юный и древний как Весна, как песня струящихся радостных вод, струящихся в ночь из яркого утра в горах, сошел серебром им навстречу:


Ну-ка, вместе все споем! Пусть польется песня

про дожди, луну, звезду, солнце в поднебесье,

каплю света на ростке, на листке росинку,

ветер на лесном холме, почку на тростинке,

про камыш в лесном пруду, лилии на речке —

вместе с Томом, с Золотинкой скажем всем словечко!


И с этой песней хоббиты остановились в дверях на пороге, а золотой свет разливался повсюду вокруг.



Глава VII

В ДОМЕ ТОМА БОМБАДИЛА



Хоббиты переступили широкий каменный порог и застыли, прищурившись. Они оказались в длинной низкой горнице, наполненной светом светильников, свисающих с потолочных балок; на столе темного полированного дерева стояло множество высоких желтых свечей, ярко сияющих.

В кресле, в дальнем конце, лицом к двери сидела женщина. Ее длинные желтые волосы волнами ниспадали на плечи; платье было зеленое, как юный тростник, пересыпанное серебром, как бусинками росы, а пояс — из золота, будто цепочка лилий, скрепленных бледно-голубыми гла́зками незабудок. У ног в бурых и зеленых глиняных чашах плавали белые кувшинки, и казалось, что она сидит на троне посреди пруда.

— Входите, дорогие гости! — сказала она, и когда она говорила, хоббиты поняли, что это был тот самый солнечный голос который пел.

Сделав несколько робких шагов, гости принялись низко кланяться, чувствуя необычное удивление и неловкость — словно постучали в деревенскую дверь с просьбой глотнуть воды, а открыла прекрасная юная эльфийская королева в убранстве живых цветов. Но прежде чем они смогли что-то вымолвить, она легко перепрыгнула через чаши, и, смеясь, подбежала навстречу, и на бегу платье мягко прошелестело, словно ветер по цветущим берегам реки.

— Смелее, милые друзья! — сказала она и взяла Фродо за руку. — Смейтесь и веселитесь! Я — Золотинка, Дочь реки.

Затем скользнула к двери, затворила, обернулась к ней спиной и распростерла поперек белые руки.

— Ночь в дом не пустим! Вы все еще, верно, страшитесь теней и туманов, глубокой воды, диких созданий? Не бойтесь ничего! Сегодня вы под кровом Тома Бомбадила.

Хоббиты смотрели на нее с изумлением и восторгом, а она ответила взглядом каждому и улыбнулась.

— Прекрасная госпожа Золотинка, — молвил наконец Фродо, чувствуя как сердце тронула непонятная радость.

Он стоял завороженный, как когда-то слушая эльфийские голоса, но чары что ложились на него сейчас были другие; не столь острым, возвышенным был восторг, но был глубже — и ближе смертному сердцу, удивительным — и все-таки не чужим.

— Прекрасная госпожа Золотинка! — молвил он снова. — Теперь-то я понял отраду, сокрытую в песнях которые мы услышали...


Чище чистого ручья, и стройней тростинки,

камышинка у пруда — дева-Золотинка!

Над водой так ветер дует, листья так смеются!

Дни весенние за летом снова к нам вернутся!


Он вдруг запнулся — удивившись услышать такое от себя самого. Но Золотинка рассмеялась.

— Добро пожаловать! Я не знала, что народ в Хоббитании так сладок речами! Но вижу ты дружен с эльфами — свет в глазах и звон в голосе говорят об этом. Вот славная встреча! А теперь садитесь и ждите хозяина дома! Он не задержится. Он привечает ваших уставших зверей.

И хоббиты с радостью опустились в низкие тростниковые кресла, а Золотинка занялась столом. И они не могли свести с нее глаз — стройная грация ее движений наполняла тихим восторгом. Из-за дома донеслось пение. То и дело среди множества «Ну-ка, дол!


Старый Том наш Бомбадил — парень симпатичный!

Голубой на нем жилет, и башмак яичный!


— Прекрасная госпожа! — повторил Фродо чуть погодя. — Может это и глупый вопрос... Но кто такой Том Бомбадил?

— Он такой, — ответила Золотинка, смеряя свои стремительные движения и улыбаясь.

Фродо посмотрел на нее с вопросом.

— Такой каким вы его увидели, — сказала она в ответ на взгляд. — Он — Хозяин леса, воды, и Горы.

— Тогда вся эта чудна́я земля — его владение?

— Нет конечно! — улыбка Золотинки угасла. — Это было бы так тяжело, — добавила она негромко, словно бы про себя. — Деревья и травы, все что растет на этой земле — все это само по себе. А Том Бомбадил — Хозяин. Когда он гуляет по лесу, бродит в воде, прыгает по вершинам холмов — под светом, или в тени, — никто не может ему помешать. Он не ведает страха. Том Бомбадил — Хозяин.

Распахнулась дверь, вошел Том. Шляпу он теперь снял, густые каштановые волосы были увенчаны осенними листьями. Он рассмеялся, и подойдя к Золотинке взял ее за руку.

— Вот моя милая хозяюшка! — он поклонился хоббитам. — Вот моя Золотинка, вся в сребристой зелени, с цветами на поясе! Ну что — стол накрыт? Вижу желтые сливки, медовый сот, белый хлеб, и масло, молоко, и сыр, и зелень, и спелые ягоды! Хватит на всех? И готов ли ужин?

— Он-то готов, — ответила Золотинка, — а гости, наверно, нет?

Том хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Том, Том, гости устали, а ты почти забыл! Ну-ка, милые друзья, пойдемте — Том даст освежиться. Помоете грязные руки, умоете усталые лица. Плащ заляпанный — с плеч, кудри колтуном — расчешем!

Он отворил дверь, и они зашагали за ним — вниз по короткому коридору и за угол. Вышли в низкую комнату с косым потолком (как видно, пристройка к северной части дома). По стенам гладкого камня были развешены зеленые рогожи и желтые занавески; по плиточному полу стелился свежий тростник. Там было четыре пышных матрасика, лежащих на полу вдоль стены, на каждом — по белому одеялу стопкой. Напротив у стены стояла скамейка, уставленная широкими глиняными лоханями, а рядом — коричневые кувшины, наполненные водой, какие — холодной, какие — крутым кипятком. А у каждой кровати ждали мягкие зеленые тапочки.



И вскоре, умытых и освеженных, хоббитов усадили за стол, с каждой стороны по двое; во главе сел хозяин, напротив него — Золотинка. И хотя ели они как умеют только изголодавшиеся хоббиты, хватало всего. Питье у них в чашах было, как будто, чистой холодной водой, но вливалось в сердца как вино, и развязывало языки. И вот гости заметили, что уже весело распевают, словно петь было легче и правильней — чем разговаривать.

Наконец Том с Золотинкой поднялись и быстро убрали все со стола. Гостям наказали тихонько сидеть; усадили в кресла, и каждому дали скамеечку для усталых ног. Перед ними в большом очаге трещал огонь; он горел со сладким благоуханием, словно сложенный из яблоневых поленьев. Когда все было приведено в порядок, из комнаты унесли все огни — кроме одного светильника, и пары свечей по бокам дымохода. А потом пришла Золотинка, и стала перед ними со свечой в руке, и пожелала каждому спокойной ночи и крепкого сна.

— А теперь отдыхайте — до утра! Ночных шумов не стерегитесь! Ничто не проникнет сюда, сквозь эти двери и окна, только свет звезд и луны, и ветер с вершины Горы! Доброй ночи!

Она вышла из комнаты, с мерцаньем и шелестом, и звук шагов ее был подобен журчанью потока — который в ночной тишине мягко струится с Горы через прохладные камни.

Том сидел рядом и молчал, а хоббиты пытались собраться с храбростью — на языке вертелось много вопросов, которые они хотели задать еще за ужином. Сон смежал веки. Наконец Фродо заговорил:

— Ты слышал как я звал, Хозяин? Или оказался рядом случайно?

Том вздрогнул, словно оторванный от приятной дремы.

— А, что? Слышал как ты звал? Нет, не слышал, занят был — песней. Оказался там случайно — если можно сказать, что это был случай... Туда я не собирался, хотя вас поджидал. Новости про вас мы знали, и знали, что вы в пути. И знали, что скоро подойдете к воде — все тропы ведут к Ветлянке. Петь старуха-Ветла умеет сладко — малышам тяжко не попасть в коварные сети... Но у Тома там было дело, что отложить он не мог.

Голова Тома склонилась, словно сон овладевал им снова, но затем он продолжил мягким поющим голосом:


У меня там было дело — собирать кувшинки,

листьев белых и зеленых, госпоже на радость,

перед тем как год увянет — от зимы упрятать,

чтоб у ног цвели прекрасных снег пока не стает.

Каждый год на склоне лета ухожу искать их,

ухожу на пруд далекий, в заводях Ветлянки;

там весной они проснутся, и не вянут долго.

На пруду на том когда-то Дочь реки нашел я,

в тростниках сидела дева — молода, прекрасна.

Сладко песнь ее звучала, и стучало сердце!


Он открыл глаза и глянул на хоббитов; во взгляде вдруг вспыхнула синева.


Повезло так повезло вам — больше я не буду

по лесной воде спускаться далеко в низовья.

Старый год пока не кончен, до весны начала

к дому я Ветлы-старухи не пойду наверно.

Лишь весной схожу веселой, Дочь когда речная

по тропе пойдет, танцуя, — искупаться в речке.


Он снова умолк, а Фродо не смог удержаться еще от вопроса — на который ему больше всего хотелось получить ответ.

— Расскажи нам про Ветлу, Хозяин! Кто она? Я о ней никогда не слышал.

— Нет уж, не надо! — Мери и Пин разом выпрямились. — Не сейчас! Лучше утром!

— Это верно, — согласился Том. — А сейчас время отдыху. Есть вещи что слушать негоже когда мир покрыт тенью. Спите до утра, отдыхайте на мягких подушках! Ночных шумов не страшитесь! И серой Ветлы не бойтесь!

И с этими словами он взял светильник и задул его, и взяв по свече в каждую руку, вывел гостей из горницы.

Тюфяки и подушки были мягки как пух, одеяла — сотканы из белой шерсти. И едва они улеглись в пышные постели, и натянули на себя легкие покрывала — как уже спали.



До самой глубокой ночи Фродо спал крепко, без сновидений. Затем он увидел как восходит молодая луна; в ее слабом свете перед ним рисовалась черная каменная стена, пронзенная мрачной аркой исполинских ворот. И показалось Фродо будто его подняли вверх; и двигаясь он увидел, что стена эта была окружием гор, а внутри простиралась равнина, а в середине стояла остроконечная каменная скала, как огромная башня — но построенная не руками. А на вершине стоял человек. Восходя, луна словно повисла над его головой, и сверкала в седых волосах, когда их шевелил ветер. Вверх, от темной долины внизу, восходили жуткие голоса и вой волчьих стай.

Но вдруг по луне пронеслась огромными крыльями тень. Человек поднял руки; в одной у него был жезл, из которого полыхнуло огнем. Могучий орел устремился вниз — и унес человека прочь. Голоса завывали, волки стонали. Послышался шум, как шумит сильный ветер, и с ним донесся цокот копыт — они мчали, мчали, мчали с востока. Фродо проснулся, подумал — Черные всадники?.. В голове продолжало греметь эхо копыт. Хватит ли у него храбрости — оставить укрытие этих каменных стен? Он лежал без движения, продолжая прислушиваться, но теперь все утихло; наконец повернулся и снова уснул — или погрузился в другой сон, которого не запомнил.

Рядом с ним сладко спал Пин; но вот во сне его что-то переменилось, он заворочался и застонал. Он вдруг проснулся, или так ему показалось; в темноте все еще слышались звуки, которые потревожили сон: тип-тап, кри-и-ик, тип-тап — будто скрипели под ветром ветви, и скреблись в окно пальчики-прутья: скряк, скри-ик, скряк. Он подумал — не растут ли здесь около дома ивы? А затем его охватило страшное чувство — будто бы он не в доме, а внутри ветлы, и слушает этот ужасный скрипучий голос, который снова смеется над ним. Он сел, почуял как мягкие подушки подались под руками, снова в облегчении лег. В ушах у него словно отдавались эхом слова: «Не бойтесь ничего! Отдыхайте до утра! Ночных не стерегитесь шумов!» — и вот он снова уснул.

Плеск воды ворвался в спокойный сон Мерри, воды что мягко струилась с холма — и лилась, лилась, разливалась вокруг всего дома, неудержимо, в мрачный безбрежный пруд. Она журчала под стенами, и поднималась, медленно и неотвратимо. «Я утону! — подумалось Мерри. — Она хлынет сюда, и я утону!» Он почувствовал будто лежит в мягком вязком болотце; но спрыгнув с кровати ступил на угол прохладной твердой каменной плитки, вспомнил где был, и улегся опять. Ему показалось будто он слышит, или пришло на память: «Ничто не проникнет сюда, сквозь эти двери и окна, — только свет звезд и луны, и ветер с вершины Горы». Занавеску шевельнул свежий ночной ветерок; Пин глубоко вздохнул и вновь погрузился в сон.

Сэм же, насколько мог вспомнить, всю ночь проспал крепко и глубоко.



Они проснулись, все четверо разом. По комнате разливался свет утра. Том шагал насвистывая скворцом. Услышав, что он зашевелились, он хлопнул в ладоши, воскликнул:

— Ну-ка, дол! Славный дол! Дол мой милый, братцы!

И раздвинул желтые занавески. Хоббиты увидели, что за ними скрываются окна, с каждого конца комнаты, — одно глядело на восток, другое на запад.

Бодро вскочили. Фродо подбежал к восточному и выглянул во внутренний дворик, сизый в росе. Он боялся, что прямо под стенами увидит как земля испещрена следами копыт. Но ему заслонила вид высокая грядка фасоли на кольях, а далеко за ней на рассветной заре рисовалась серая вершина горы. Утро было неяркое; на востоке, за длинными облаками, похожими на полоски шерсти, испачканной по краям алым, мерцала глубокая желтизна. Небо предвещало дождь, но заря разгоралась, и красные цветы фасоли начинали рдеть на влажных зеленых листьях.

Пин выглянул из западного окна, вниз, в мглистое море. Бор был скрыт под туманом — будто смотришь вниз на покатую крышу сложенную из облаков. Лес пронзала расселина, где туман разбивался на множество струй-завитков — долина Ветлянки. Слева с холма стремился поток и исчезал в белых тенях. А под окном был цветущий сад, и подстриженная изгородь в сеточке серебринок, а дальше за ней — сизая покошенная трава, бледная в каплях росы. И никаких ив не росло.

— С добрым утром, милые друзья! — Том широко распахнул восточное окно. Холодный воздух ворвался внутрь; запахло дождем. — Солнце, думаю, нынче лица особо нам не покажет. А я гулял, прыгал по пригоркам — лишь только пришел серый рассвет. Нюхал ветер и погоду, нюхал под ногами влажные травы, нюхал над головой промокшее небо. Песней под окном разбудил Золотинку, но хоббитов спозаранку ничем не разбудишь! Ночью маленький народец не спал, просыпался во тьме, и сон пришел только с рассветом! Ну-ка, дол! Славный дол! Просыпайтесь-ка, друзья! И ночные шумы забудьте! Ну-ка, дол! Славный дол! Славный мой веселый дол! Если поторопитесь, будет на столе завтрак! Если опоздаете, будет вода и травка!

Нечего и говорить (даром что Том едва ли угрожал всерьез) — хоббиты поторопились, и покинули стол только когда на нем становилось совсем уже пусто. Том с Золотинкой ушли. Тома было слышно по дому — он гремел посудой на кухне, и бегал вверх-вниз по лестнице, и распевал на улице, то здесь, то там. Горница глядела на запад, поверх долины, затянутой облаками тумана; окно было распахнуто настежь, сверху, с соломенного карниза, сочилась вода. Они еще не кончили завтракать, как облака собрались в неразрывную пелену, и хлынул серый отвесный дождь, мягко и ровно. За плотной его завесой Бор скрылся полностью.

Они выглянули в окно, и до них донеслось — тихо и мягко, словно струилось с неба вместе с дождем, — чистое пение Золотинки, откуда-то сверху, над головой. Они разобрали только некоторые слова, но было ясно, что это песня дождя; свежая, словно ливень над иссушенными холмами, она вела рассказ о реке — о том как стремится та от источника в горах наверху, до Моря далеко в низовье. Хоббиты в восторге слушали, а Фродо радовался в душе, и благословил погоду — потому что теперь они могли задержаться. С тех пор как он пробудился, мысль о дороге камнем тяготила сердце; но теперь было ясно, что сегодня дальше они не пойдут.



Высотный ветер улегся на западе, самые тяжелые и мокрые тучи сбились клубами, чтобы пролить свой груз на лысые макушки Могильников. Вокруг дома ничего не было видно, только потоки воды. Фродо стоял у открытой двери, и смотрел как известковая тропка превращается в молочную речку, которая пузырилась прочь, вниз, в долину. Из-за угла выбежал Том, размахивая руками словно отводил дождь — и правда, через порог он перешагнул почти совершенно сухой, только ботинки намокли. Ботинки он снял и поставил у очага; потом уселся в самое большое кресло, и позвал хоббитов, чтобы расселись вокруг.

— Сегодня у Золотинки день стирки, день осенней чистки. День для хоббитов слишком сырой — пусть отдыхают, пока можно! День хорош для длинных сказок, для вопросов-ответов — Том начнет беседу.

И он стал рассказывать, множество необыкновенных историй; порой он говорил будто бы сам с собой, но вдруг из-под кустистых бровей на хоббитов устремлялся взгляд ослепительно синих глаз. Часто речь обращалась песней, и он поднимался с кресла и пускался плясать вокруг; рассказывал о цветах и пчелах, о повадках деревьев и странных лесных созданий; о добром и злом, о дружественном и враждебном, о жестоком и милосердном, о тайнах сокрытых в зарослях ежевики.

И слушая, они начали понимать жизнь Ветхого бора, им самим чуждую, и чувствовать себя чужаками — там где все было у себя дома. И постоянно в рассказе являлась старуха-Ветла, и Фродо узнал теперь многое что хотел, и даже больше чем надо, потому что знание это тревожило. Слова Тома обнажали сердца и думы деревьев, которые зачастую бывали сумрачны и чужды, и исполнены ненависти ко всему что свободно двигалось по земле — глодая, грызя, круша, прорубая, сжигая; к разрушителям и захватчикам.

А Ветхим бор назывался не просто так; он был действительно древним, уцелевшим от обширных забытых лесов, и в нем продолжали жить, старея не быстрее холмов, отцы отцов живущих ныне деревьев — те что помнили времена когда владыками были сами. Бессчетные годы исполнили их гордыней, глубокой укоренившейся мудростью, и исполнили злобой.

Но опасней огромной Ветлы не было никого — сердце ее сгнило, а мощь оставалась зеленой и юной; коварная, она была владыкой ветров, и песни ее и думы бежали сквозь лес по обеим берегам реки. Дух ее, серый и жадный, высасывал мочь из земли, и расползался в ней как ветви корней, как в воздухе невидимые прутики-пальцы — покуда не подчинил себе все деревья в Бору, от Городьбы до Могильников.

И вдруг Томов рассказ оставил леса и помчался вприпрыжку вверх, вдоль молодого потока, через булькающие водопады, по гальке и по истертым водой камням, по цветкам в густых травах и влажных расселинах — забравшись наконец на Курганы. Они услышали о Больших могильниках, о зеленых могильных курганах, и о каменных кольцах на вершинах холмов, и о лощинах меж ними.

В отарах блеяли овцы. Вырастали стены, белые и зеленые. На высотах вздымались крепости. Владыки маленьких королевств сражались между собой, и юное солнце сияло огнем на металле их новых и жадных мечей. И были победы, и были разгромы, и башни рушились, а крепости предавались огню, и пламя взметалось в небо. Золото сыпалось в кучи на дроги мертвых царей и цариц, и их покрывали курганы, и запирались каменные ворота, и трава поросла надо всем.

Овцы вновь щипали на курганах траву, но вскоре те опустели снова... Из далекого мрака явилась Тень, и кости в курганах были разбужены. Умертвия бродили в пещерах, бренча кольцами на ледяных пальцах, бряцая на ветру золотыми цепями. Каменные круги скалились в свете луны изломанными зубами.

Хоббиты содрогнулись. Даже в Хоббитании ходили слухи об Умертвиях на Могильниках за Ветхим бором. Но эти рассказы были не из таких что нравилось слушать хоббитам, даже устроившись уютно у очага, вдали отсюда... И все четверо разом вспомнили то что забылось за отрадой жилища Тома — его дом гнездился под самым отрогом этих гиблых курганов. Они отвлеклись и заерзали, поглядывая по сторонам и друг на друга.

Когда снова обратились к рассказу, Том погрузился в странную глубь за пределами памяти, за пределами мыслей светлого дня, во времена когда мир был шире, а моря простирались до самых западных берегов. А Том, распевая, все направлялся назад, под свет древних звезд, когда бдели лишь властители эльфов. Вдруг он смолк, и увидели хоббиты, что он склонил голову — будто заснул. Они сидели смирно, завороженные, и казалось, что ветер — под чарами его слов — унялся, облака разошлись, и день удалился, с запада и востока надвинулась темь, и небо наполнилось сиянием белых звезд.

Утро ли, вечер ли, одного или множества дней прошло — Фродо не мог сказать. Он не чувствовал ни голода, ни усталости, но был лишь полон восторга и удивления. Звезды светили в окно, и казалось будто его окружает тишина небес. И он произнес наконец в изумлении, и в неожиданном страхе той тишины:

— Кто ты, Хозяин?

— А? Что? — Том выпрямился, и глаза его в темноте засветились. — Ты еще не знаешь как меня зовут? Скажи — кто ты есть, один, сам по себе, без имени? Вот тебе и весь ответ! Вы молоды, я стар. Самый старый — вот я кто. Запомните, друзья, Том был здесь раньше реки, раньше деревьев. Том помнит первую каплю дождя, первый желудь. Он проложил здесь тропы раньше громадин, и видел как явился народец хоббитов. Был он здесь раньше царей, раньше могил, раньше Умертвий. Когда уходили на запад эльфы, Том здесь уже был, был прежде чем моря изменили свой берег. Он знал тьму под звездами прежде чем в ней поселился страх, прежде чем явился в мир Черный властелин.

Хоббитам показалось, что мимо окна пронеслась тень, и они вгляделись сквозь оконные стекла. А когда обернулись назад, в дверях стояла уже Золотинка, обрамленная светом. Она держала свечу, прикрыв ладонью от сквозняка, и свет сочился сквозь руку, будто солнечный свет сквозь белую раковину.

— Дождь кончился, — сказала она, — и ныне с холмов под звездами сбегают новые воды. А теперь давайте смеяться и радоваться!

— И давайте есть и пить, — подхватил Том. — От долгих рассказов разгорается жажда! А чтобы долго их слушать — все утро, весь день, и весь вечер, — такое дело требует хлеба!

И он выпрыгнул из своего кресла, и, подскочив, ухватил с камина свечу, и зажег ее от огня что держала в руке Золотинка, и заплясал у стола; потом вдруг проскочил в дверь и исчез.

И быстро вернулся — с большим подносом, уставленным яствами. Вдвоем с Золотинкой они накрыли на стол, и хоббиты расселись за ним, наполовину восторженные, наполовину охваченные весельем — столь дивным было изящество Золотинки, и столь чудно́ и смешно дурачился Том. И все же казалось, что вдвоем они плели один танец, не сбивая друг друга, в пляске вокруг стола, за дверь и обратно; и еда, и огни, и посуда с быстротой были расставлены по порядку. Стол сиял светом свечей, белых и желтых, а Том поклонился гостям.

— Ужин готов, — молвила Золотинка. Теперь она была в серебре, перетянута белым поясом, а туфли были словно из белых чешуин. А Том же — весь в чисто-голубом, голубом как умытые дождем незабудки, а чулки у него были зеленые.



Ужин был даже лучше вчерашнего. Очарованные рассказами Тома, хоббиты пропустили не одну трапезу, и когда перед ними появилась еда, им показалось, что последний раз они ели по меньшей мере неделю назад. Сначала они не пели, и даже особо не разговаривали, а со вниманием занимались делом. Но вскоре сердца их воспряли опять, а голоса зазвенели весельем и смехом.

Когда поели, Золотинка спела множество песен, песен которые начинались в вершинах холмов, и тихо спускались вниз, в тишину; и в тишине хоббитам представились воды и заводи, просторнее всех что им приходилось встречать; и заглянув в них, они видели под собой небо и звезды — драгоценными камнями в глубине. Тогда она еще раз пожелала каждому доброй ночи, и оставила их у огня. Но Том, как видно, спать и не собирался, и забросал их вопросами.

Он, оказалось, знал много о них самих, об их семействах, и вообще об истории Хоббитании — о делах ее с той поры о которой среди самих хоббитов почти не помнили. Их это больше не удивляло, а Том не скрывал, что последними новостями был обязан в основном Мотылю — которого, как выходило, считал фигурой такой значительной, что они даже не представляли.

— Под его старой пятой — земля, на пальцах — глина. Кости крепки мудростью, и видит он в оба глаза.

Также было понятно, что Том водил дела с эльфами, и что вести о том, что Фродо уходит, он получил от Гилдора.

И так много Том знал, и так хитро выспрашивал, что Фродо вскоре сообразил, что поведал ему о Бильбо, о собственных надеждах и страхах — больше чем до этого рассказывал даже Гэндальфу. Том кивал и кивал, и когда услышал о Всадниках, глаза его заблестели.

— Покажи-ка мне Прелесть! — вдруг приказал он в середине рассказа.

И Фродо, к своему изумлению, вытащил из кармана цепочку, и отстегнув Кольцо протянул Тому.

Кольцо словно выросло на большой смуглой ладони Тома. Он поднес его к глазу и рассмеялся. На секунду хоббитам представилось зрелище и веселое, и тревожное — его голубой яркий глаз, сверкнувший сквозь золотой ободок. Тогда Том надел Кольцо на кончик мизинца и поднес к свету свечи. С мгновение хоббиты не замечали в этом ничего странного. А потом разинули рты — Том не исчез!

Том рассмеялся снова, затем подбросил Кольцо, и оно исчезло со вспышкой. Фродо вскрикнул, а Том наклонился вперед, и, улыбаясь, протянул его обратно.

Фродо поднес Кольцо к глазам и недоверчиво осмотрел (как осматривают безделушку побывавшую в руке фокусника). Кольцо было то же самое — так же выглядело, и так же ощущалось на вес (оно всегда казалось Фродо странно тяжелым, если взвесить в руке). И все же что-то толкнуло его проверить... Он, наверно, даже почувствовал раздражение — оттого что Том так запросто обошелся с вещью которую сам Гэндальф считал столь отчаянно важной. Фродо подождал момента, и когда разговор продолжился вновь, а Том стал рассказывать смешную историю о барсуках и об их необычных повадках, надвинул Кольцо на палец.

Мерри обернулся что-то сказать, начал говорить — и запнулся на слове. Фродо был рад (в своем роде); Кольцо все то же, все хорошо; Мерри пялился на его кресло, и явно ничего не видел. Тогда он поднялся и стал красться к двери.

— Эй, там! — воскликнул Том, устремив на него зоркий взгляд сияющих глаз. — А ну, Фродо! Куда собрался? Старый Том не так уж слеп. Ну-ка, сними колечко! Без него руке твоей много лучше. Вернись! Брось шутить, и сядь ко мне ближе! У нас есть еще разговор, обсудить дела на утро. Том научит вас как ехать, чтобы не заблудиться.

Фродо рассмеялся (будто как ни в чем не бывало), снял Кольцо, подошел и уселся снова. А Том предсказал, что завтра будет солнечный день, утро — отличное, а дорога — обещает удачу. Но выйти им лучше всего спозаранку; погода в этих местах такая, что даже Том в ней не бывает уверен, иногда она меняется даже быстрее чем он переодевает куртку.

— Я погоде не хозяин. И никто о двух ногах.

Идти по его совету решили почти прямиком на север, по западным низким склонам Курганов — такой дорогой можно рассчитывать добраться до Тракта за дневной переход, и обойти Могильники. Том сказал чтобы они ничего не боялись — но и никуда не совались.

— Вперед по зеленой траве! От древних камней, от ледяных Умертвий держитесь подальше! К ним домой носа не суйте, если только вы не крепкой породы, с сердцем что никогда не трепещет!

Повторил он это не раз, и посоветовал обходить Могильники с запада — если все-таки доведется забрести к какому-нибудь. Затем научил песне, на случай если все-таки не повезет и завтра они попадут в беду.


Эй, Том! Бомбадил! Славный Бомбадил!

Под луной, под светом солнца — где б ты ни бродил —

У воды, в лесу, под ивой, в поле, под холмом —

Том, беги скорее к нам, выручай нас, Том!


И когда они хором пропели за ним эту песню, он со смехом похлопал каждого по плечу, взял свечи, и отвел назад в спальню.



Глава VIII

МГЛА НАД МОГИЛЬНИКАМИ



В эту ночь они ничего не слышали. Но то ли во сне, то ли наяву — сказать было нельзя — Фродо послышался сладкий напев. Это была песня, словно осветившая бледным светом серую завесу дождя; свет набирал яркость, пока завеса не стала стеклянно-серебряной, не раздвинулась, и впереди не открылась зеленая даль под скорым восходом.

Фродо стал просыпаться, видение растворилось. Том был уже здесь, щебетал как дерево полное птиц; солнце уже пускало косые лучи с холма, и в открытые окна. Снаружи все было зеленое и отливало бледным золотом.

После завтрака, который хоббиты снова провели в одиночестве, приготовились распрощаться. На сердце легла тень, хотя печалиться таким утром было непросто — прохладное, ясное, чистое, под умытым нежно-голубым осенним небом. С северо-запада дул свежий ветер. Обычно смирные пони едва стояли на месте — фыркали, взбрыкивали, толкались. Том выскочил из дома, взмахнул шляпой, и заплясал на пороге, призывая хоббитов отправляться быстрее.

Они отъехали по тропке, которая начиналась за домом и вилась поднимаясь к северным склонам холма. Только спешились, чтобы провести пони последним крутым подъемом, как Фродо остановился.

— Золотинка! Наша красавица, в серебряном и зеленом! С ней-то мы не попрощались! И не видели со вчерашнего вечера.

Он так расстроился, что повернул назад, но в этот миг сверху прозвенел ясный зов. Золотинка стояла на гребне холма; волосы струились по ветру, светясь и мерцая в солнечном свете. Она танцевала, и из-под ног у нее, блеском влаги на росистой траве, вспыхивал свет.

Они заторопились по последнему склону, и, запыхавшись, остановились перед ней, и склонились. Она повела рукой, приглашая их оглядеться, и они окинули взглядом утренний мир. Сколь туманно и мглисто было тогда, когда они стояли на лысом холме в Бору, столь ясно и далеко было видно сейчас. Сейчас этот холм, с бледно-зеленой вершиной, виднелся над темной чащей на западе. Земля в ту сторону поднималась, поросшими лесом гребнями — зелеными, желтыми, бурыми, залитыми солнцем, — а дальше за ними скрывалась долина реки Брендивин. К югу, над лентой Ветлянки, будто тускло блестело стекло — Брендивин делал в низинах большую петлю и уносил воды в неведомый хоббитам край. На севере, за меркнущей чередой холмов, стелились равнины и рассыпа́лись сплюснутые горбы, серо-зеленые, буроватые, пока не расплывались в туман у мглистого горизонта. На востоке, озаренные светом утра, гребень за гребнем вздымались Могильники, и растворялись в неясной дали — всего лишь неясной голубизне, в которой белый блеск сливался с синевой неба, но которая говорила, навевая картинку из древней памяти и старинных сказаний, о далеких высоких горах.

Хоббиты глубоко вдохнули, и им показалось, что теперь они смогут дойти куда захотят, стоит лишь несколько раз хорошенько шагнуть. Было даже обидно прыгать к Тракту по изморщенным краям Могильников, а не перескочить единым прыжком, так же лихо как Том, через камни-ступеньки холмов сразу к Горам.

Золотинка заговорила, возвратив взгляды и мысли.

— Торопитесь теперь, дорогие гости! От задуманного не отступайтесь! На север, с ветром у левой щеки, и с добрым напутствием вслед! Пока солнце сияет — скорее!

А Фродо она сказала:

— Прощай, друг эльфов, это была славная встреча!

И тот не нашел что ответить. Он низко поклонился, взобрался на пони, и поспешил за друзьями, которые медленно рысили вниз по некрутому склону с той стороны холма. Дом Бомбадила, долину и Бор больше не было видно. Воздух в ложбине теплел, сладкий запах травы и земли крепчал. В самом низу зеленой балки они остановились и обернулись. Золотинка, маленькой стройной фигуркой, будто цветок что высвечен солнцем на голубой глуби неба, стояла и смотрела вслед, простирая к ним руки. Она окликнула их на прощанье, вскинула руку, отвернулась, и исчезла за гребнем холма.



Тропа вилась по дну балки, вдоль зеленой подошвы крутого холма, и вывела их в другую долину, глубже и шире; перебросила через новый гребень, повела снова вниз, по его лысым склонам, снова вверх к новым вершинам, и вниз к новым долинам. Ни деревца, ни ручейка — только трава и короткий упругий дерн. Было тихо; только шептал ветер, и доносились пронзительные одинокие вскрики диковинных птиц. Солнце поднималось, наливалось жаром. Наверху на гребнях казалось, что ветер слабел и слабел. Когда один раз открылся вид на запад, далекий Бор словно дымился — словно прошедший дождь поднимается паром от листьев, корней и перегноя. На горизонт легла тень — темная дымка, над которой небо висело голубой крышкой, горячей и тяжелой.

Около полудня вышли к горе с широкой плоской вершиной — мелкое блюдце с зеленым ободом-насыпью. На дне «блюдца» ветер застыл, а небо, казалось, повисло над самыми головами. Перешли на тот край, осмотрелись на север. Настроение поднялось — стало ясно, что прошли больше чем пока рассчитывали. Даль, сокрытая в дымке, была, конечно, обманчивой, но сомнений не оставалось — Могильникам скоро конец. Долгая долина внизу вилась прочь и кончалась проходом между двумя крутыми уступами. За ними, похоже, начиналась равнина. На севере виднелась длинная темная полоса.

— Эта полоса — деревья, — сказал Мерри. — И это значит Тракт. От Моста на восток они растут на многие лиги. Говорят их посадили еще в старые дни.

— Прекрасно! — сказал Фродо. — Если до вечера пройдем сколько прошли с утра, то выйдем из Могильников до заката, и поскачем искать ночевку.

Еще не кончив говорить он бросил взгляд на восток и увидел, что с той стороны холмы были выше, и будто смотрят на них сверху вниз; каждый увенчан зеленым могильником, а на некоторых торчат камни — словно зубы из зеленых челюстей.

Зрелище вселяло тревогу; путники отвернулись и спустились на дно «блюдца». В середине, возносясь к солнцу над головой, стоял одинокий камень. Он потерял форму, но вид все равно имел непростой — не то межевой столб, не то указатель, не то предупреждающий знак. Хоббиты проголодались; солнце покуда стояло в полдне, который не предвещал беды, так что присели под этим камнем, прислонившись спиной с востока. Было прохладно, словно солнцу не доставало мощи нагреть воздух, но сейчас это было приятно. Достали еду, питье, и замечательно пообедали, на воздухе под открытым небом — лучше не пожелаешь; еда была не откуда-нибудь, а «из-под Горки». Том снабдил их как следует, чтобы не было недостатка до вечера. Расседланные пони бродили недалеко по траве.



Вверх-вниз по холмам, сытная еда, теплое солнце, запах травы, слишком долго лежали, вытянув ноги и глазея в небо над головой, — из-за этого, пожалуй, все и случилось. Неважно почему и как, но они вдруг очнулись от сна, хотя спать не собирались вообще. Камень похолодел, и отбрасывал на восток длинную тусклую тень. Солнце, бледное и водянисто-желтое, мерцало внизу сквозь марево, над западной кромкой «блюдца». С севера, востока и юга за кромкой висел плотный, белый, холодный туман. Воздух замер, потяжелел, оледенел. Пони стояли сгрудившись, с поникшими головами.

Хоббиты в тревоге вскочили на ноги и подбежали к западной кромке. Они были на острове среди мглы. Едва бросили взгляд, в смятении, на заходящее солнце, как оно, на глазах, погрузилось в белесое море, и из-за спины с востока надвинулась холодная серая тень. Туман раскатился по стенкам «блюдца» и поднялся вверх; поднимаясь он сгущался над головой пока не превратился в крышу — они оказались заперты в чертоге мглы с центральным камнем-колонной.

Вокруг словно сомкнулась ловушка. Но они не отчаялись; полоса Тракта впереди все еще лежала перед глазами, и подавала надежду, и они помнили куда надо ехать. Так или иначе, в этом «блюдце» под камнем-столбом было так неуютно, что остаться здесь переждать туман хоббитам даже в голову не пришло.

Упаковались, как смогли быстро застывшими пальцами. Перевели пони гуськом через край, повели вниз по отлогому северному склону холма, вниз в море тумана. Они спускались, туман холодел и сырел, волосы липли ко лбу и сочились влагой. Внизу было уже так холодно, что хоббиты остановились, надели плащи и нахлобучили капюшоны, которые совсем скоро покрылись серыми каплями. Снова взобрались на пони и продолжили путь, соображая дорогу по ходу земли — вверх, вниз. Насколько можно было судить, они направлялись к тому проходу-воротам, в северном конце длинной долины, который видели утром сверху. За этим проемом оставалось держаться хоть какой-то прямой, и в итоге они уперлись бы в Тракт. Никаких мыслей в голове больше не было; и еще крепилась надежда, что, может быть, за Могильниками туман разойдется.



Двигались очень медленно. Чтобы не разделиться и не разбрестись в разные стороны, шли цепочкой; Фродо во главе, за ним Сэм, за тем — Пин, за тем — Мерри. Долине, казалось, конца не было и не будет. Вскоре Фродо приметил хороший знак — по сторонам в тумане стало рисоваться темное; похоже они наконец приблизились к проходу между холмами, к северным «воротам» Могильников. Только пройти — и дальше свобода.

— Ну! — позвал Фродо через плечо и рванулся вперед. — За мной!

Но надежда вскоре сменилась смятением и тревогой. Тени темнели, но уменьшались; и вот Фродо увидел как впереди зловеще высятся, наклонившись друг к другу словно косяки неперекрытых ворот, два огромных стоящих камня. Ничего подобного он, когда смотрел с холма утром, так или иначе не помнил. Он проехал между ними прежде чем успел что-то сообразить, и канул во тьму. Пони вздыбился и захрапел; Фродо рухнул на землю. Обернувшись он увидел, что остался один; остальных за ним не было.

— Сэм! Пин! Мерри! Вперед! Почему отстаете?

Ответа не было. Его охватил страх, он побежал назад, мимо камней, с отчаянным криком:

— Сэм! Мерри! Пи-и-ин!

Пони унесся в туман и исчез. Фродо стоял под огромными камнями, с напряжением вглядываясь во мглу, и ему показалось будто откуда-то слева, с востока донесся крик: «Эй! Фродо! Эй!» Он рванул в эту сторону — и оказался на крутом подъеме.

Взбираясь, он позвал снова, и продолжал звать все с большим отчаяньем; сначала в ответ ничего не было, затем спереди сверху смутно послышалось:

— Фродо! Эй!

Слабые голоса в тумане, затем возглас — будто кто-то призывал «На помощь!»; он повторился несколько раз, и оборвался последним «...помощь!» — оно разошлось долгим криком, резко утихшим словно его кто-то обрезал. Со всей скоростью с которой мог Фродо закарабкался вверх, туда откуда кричали. Но свет вдруг угас, вокруг схлопнулась плотная ночь, и Фродо потерял всякое направление. Только вроде взбирался все время вверх, вверх, и вверх...

Лишь когда под ногами стало ровно, он понял, что наконец выбрался на гребень холма. Он устал, взмок — и все равно трясся от холода. Темнота стояла кромешная.

— Где вы! — отчаянно закричал он.



Ответа не было. Он стоял вслушиваясь. Он вдруг понял, что становится очень холодно, и что здесь наверху начинается ветер — холодный как лед. . Мимо, клочьями и обрывками, поплыл туман. Дыхание стало пари́ть, темнота разошлась и стала прозрачней. Он поднял голову и удивился — наверху, среди прядей несущихся облаков и тумана, загорались звезды. По траве зашумел ветер.

Ему вдруг послышался сдавленный крик; он рванулся в ту сторону. Едва он сорвался с места, как туман свернулся и расступился, и звездное небо очистилось. Он понял, что смотрит теперь на юг, и что оказался на круглой вершине холма, куда, как видно, забрался с северной стороны. С востока бил режущий ветер. Справа звезды на западном небе заслонял сгусток черного мрака — это был огромный могильник.

— Где вы? — закричал Фродо снова, в злобе и страхе одновременно.

— Здесь! — раздался голос, глубокий и ледяной, шедший будто из-под земли. — И я жду тебя!

— Нет! — воскликнул Фродо.

Но убежать не смог. Колени дрогнули, он повалился на землю. Объятый дрожью, он посмотрел вверх — и увидел фигуру, темную и высокую, тенью на сверкающих звездах. Она склонилась над ним. Ему показалось, что он видит два глаза, холодных как лед, светящихся мертвенным светом, который струился словно издалека. Хватка сильней и холодней чем железо сцепила его. Ледяное касание пронзило до самых костей, и больше он ничего не помнил.



Когда Фродо пришел в себя, ничего кроме страха сначала не ощущал. Затем вдруг мелькнуло — попался, конец, в могиле. Его захватило Умертвие; он окован, наверно, ужасными чарами, речь о которых вели только шепотом... Он не смел шевельнуться, и оставался как лежал очнувшись — плашмя на спине, на холодном камне, руки сложены на груди.

Но хотя страх его был так велик, что, казалось, поглощал вокруг всю темноту, он вспомнил Бильбо и его рассказы, как они бродили вместе по хоббитанским тропинкам, как беседовали о дорогах и приключениях. В душе самого толстого, самого робкого хоббита (часто очень глубоко, это правда) все же таится зерно отваги, которое прорастет в минуту последней, отчаянной напасти. Фродо же не был ни толстым, ни особенно робким (Бильбо и Гэндальф вообще считали его лучшим хоббитом в Хоббитании, но он об этом не знал). Вот и все, конец моим странствиям, и конец страшный — пришла в голову мысль. Но эта мысль его укрепила. Он напрягся, словно перед последним рывком; он больше не был безвольной беспомощной жертвой.

Он лежал, соображая и собираясь с силами, и вдруг заметил, что темнота постепенно отходит — вокруг разгорался бледный зеленоватый свет. Сначала, в этом свете, Фродо не мог разобрать где лежит; свет исходил будто от него самого, а стены и свод оставались пока в темноте. Фродо обернулся, и в холодном сиянии увидел рядом Сэма, Пина, и Мерри. Они лежали на спинах, лица их были мертвенно-бледны. Все были облачены в белое. Вокруг громоздились сокровища — наверное золотые, только в этом зеленом свете они казались грудами мерзкого крошева льда. У хоббитов на головах были венки, на запястьях — золотые цепи, на пальцах — гирлянды перстней. У каждого сбоку меч, у каждого в ногах — по щиту. И еще один меч — обнаженный, поперек горла у всех троих.



Зазвучало пение — тихий холодный голос, то громче, то тише. Голос доносился будто издалека, и был невыносимо тоскливый — то звонкий пронзительный плач с небес, то глухое стенанье из-под земли. В неясном потоке жутких тоскливых звуков стали слагаться слова — жестокие, ледяные, безжалостные, отчаянные. Словно ночь жаловалась на утро, которого ее лишили, и словно холод проклинал тепло, которого жаждал. Фродо оледенел до самых костей. Вскоре пение прояснилось, и с ужасом в сердце он понял, что это было заклятие:


Плоть и кровь застыли в лед,

сон под камнем долгий ждет.

С Солнцем рухнет вниз Луна —

лишь тогда восстать от сна.


В черном ветре звездам тлеть,

вам на злате костенеть —

обведет пока рукой

Тьмы владыка над землей.


За головой что-то скрипнуло и заскреблось. Приподнявшись на локте он огляделся, и в бледном свете увидел, что они лежат в каком-то проходе, который за ними кончался углом, а из-за угла, перебирая пальцами по полу, крадется длинная рука — крадется к Сэму, который был ближе, к рукояти меча у горла.

Сначала Фродо не мог шевельнуться, будто заклятье на самом деле обратило его в камень. Затем ему дико захотелось бежать. Он подумал — если надеть Кольцо, Умертвие, может быть, его не заметит, и он сумеет отсюда убраться? Он представил как бежит по траве, плача о Мерри, о Сэме, о Пине — но сам спасшийся и живой. Гэндальф призна́ет, что делать оставалось нечего...

Но мужество, которое в нем проснулось, уже успело окрепнуть — он не бросит друзей просто так. Он помешкал, ощупывая карман, и снова стал сражаться с собой. А пока мешкал, рука подбиралась ближе. Внезапно решимость окрепла, он схватил лежавший рядом короткий меч, встал на колени, перегнулся через тела друзей. Со всей силы ударил по ползущей руке, у запястья, и ладонь отделилась. Меч раскололся до рукояти. Раздался пронзительный вопль, свет погас. Во мраке прокатилось рычание.

Фродо рухнул вперед на Мерри, щекой на его ледяное лицо. И разом к нему возвратилась память, обо всем что стерлось первой волной тумана — дом под Горкой, поющий Том Бомбадил. Вспомнилась песня, которой он их научил. Слабым отчаянным голосом Фродо запел: «Эй, Том Бобмадил!» И с именем этим голос окреп, зазвучал звонко, в полную силу, и мрачный чертог отозвался эхом, словно грянули трубы и барабаны:


Эй, Том! Бомбадил! Славный Бомбадил!

Под луной, под светом солнца — где б ты ни бродил —

У воды, в лесу, под ивой, в поле, под холмом —

Том, беги скорее к нам, выручай нас, Том!


Наступила полная тишина, в которой только стучало сердце. Тишь длилась долго; затем отчетливо, хотя далеко — словно пробиваясь сквозь землю или толстые стены — в ответ зазвучал песней голос:


Старый Том наш Бомбадил — парень симпатичный!

Голубой на нем жилет, и башмак яичный!

Никому его не взять — всех он здесь главнее!

Песней Том своей сильней, и ногой быстрее!


Разнесся громкий грохот, будто обрушились и раскатились камни, и вдруг ударил свет — настоящий, свет белого дня. В конце прохода, в стороне куда Фродо лежал ногами, образовался пролом, словно низкая дверь, — и в ней, в ореоле багровых лучей восходящего солнца, показался Том Бомбадил (шляпа, перо, затем все остальное). На пол пролился свет, на застывших рядом с Фродо трех хоббитов. Они лежали не двигаясь, но мертвенный цвет на лицах сошел — они лежали теперь будто просто в глубоком сне.

Том нагнулся, снял шляпу, и с песней вошел в темный чертог:


Прочь отсюда, дух Умертвий! Сгиньте в солнца свете!

Как туман холодный стайте, как ветра развейтесь!

Прочь за горы, где пустыней зе́мли расстелились!

Прочь! Свои могилы бросьте, путь назад забудьте!

Чтоб не знали вас отныне — мрак во мраке черном,

где стоят врата закрыты, ждут времен счастливых!


Послышался крик, и часть чертога внутри с грохотом обвалилась. Затем раздался протяжный пронзительный вопль, растворившийся в неопределенной дали, и затем стало тихо.

— Ну-ка, друг Фродо, вперед! — воскликнул Том. — Вон, на чистые травы! Надо их вытащить, помогай!

Вместе они вынесли Мерри, Пина, и Сэма. Когда Фродо выходил из могильника в последний раз, ему показалось, что на груде обвалившейся земли до сих пор копошится, как раненый паук, отрубленная рука. Том еще раз вернулся в склеп; донеслись глухие удары и топот. Затем он вышел обратно с грудой оружия и сокровищ. Золото, серебро, медь, бронза; ожерелья, цепи, украшения в драгоценных камнях. Он взобрался на зеленый курган, выложил все на вершине под светом солнца.

Постоял там — шляпа в руке, волосы струятся в ветре, — посмотрел сверху на хоббитов, лежавших на траве навзничь на западном склоне кургана. Надев затем шляпу, произнес ясным и властным голосом:


Ну-ка встали, зайцы, — прыг! Вас зову — послушай!

Будь тепла и плоть, и кровь! Камень будь разрушен!

Дверь открылась, мрак ушел, нет руки ужасной!

Ночь погасла, пусть открыт — путь под солнцем ясным!


К великой радости Фродо хоббиты пошевелись, распрямили руки, потерли глаза, и вспрыгнули на ноги. И стали изумленно оглядываться, сначала на Фродо, затем на Тома, стоявшего во весь рост на кургане; затем оглядели себя — истлевшие белые саваны, венцы бледного золота, звенящие украшения.

— Что за новости? — начал Мерри, трогая золотой обруч, сползший на глаз. Затем смолк, по лицу его пробежала тень, он закрыл глаза. — Помню, помню... Ночью на нас напали люди Карн-Дума, и одолели нас... Ах! Копье пробило мне сердце... — он схватился за грудь. — Нет! — он открыл глаза. — Нет! О чем это я? Это был сон... Фродо, ты куда делся-то?

— Сбился с дороги, наверно... Давай об этом не будем. Давайте подумаем что нам делать! Надо идти!

— В таком-то виде, сударь? — воскликнул Сэм. — Где моя одежда?

Он бросил венок, пояс и кольца на траву, и беспомощно огляделся, словно ожидал найти неподалеку свое платье хоббита — плащ, куртку, штаны.

— Одежду свою больше вы не найдете!

Том сбежал с кургана и, смеясь, затанцевал вокруг, в лучах солнца. Словно бы не случилось ничего опасного и ужасного; они смотрели на него, в глазах видели веселый блеск, и действительно — ужас в сердцах растворялся.

— Это почему? — спросил Пин глядя на него, наполовину озадаченный, наполовину радостный.

Но Том только покачал головой:

— Вы нашлись, вернулись из глубинных вод. Одежда — пустая потеря! Главное, что не утонули. Радуйтесь, мои милые друзья, и пусть свет теплого солнца излечит и душу, и тело! Прочь эти холодные тряпки! Бегом-голышом по траве, пока Том пойдет на охоту!

И он вприпрыжку помчался по склону вниз, посвистывая и распевая. Фродо смотрел вслед — Том побежал на юг, по долгой долине между могильниками, без остановки посвистывая и оглашая:


Ну-ка — прыг! А ну-ка — скок! Дальше или ближе

ты скажи-ка где бродил, выше или ниже?

Остроух мой, Мудронос, Свистохвост, Помпончик,

Белоножкин, мой малыш, старый друг мой Пончик!


Так он пел, на бегу подбрасывая шляпу и ловя ее, пока не скрылся за отрогом холма, но клики «Ну-ка — прыг! А ну-ка — скок!» было слышно и после — они возвращались с ветром, который переменился, и дул теперь с юга.



Снова становилось очень жарко. Хоббиты, как советовал Том, немного побегали по траве. Потом улеглись на нее, греясь на солнышке, нежась так будто попали из суровой зимы в теплое лето, или, оправившись после долгой болезни в постели, проснулись однажды нежданно здоровые, и впереди — снова замечательный день.

Когда Том вернулся, они вновь были исполнены сил (и проголодались). Он появился — сначала шляпа, над бровкой холма, за ним послушной вереницей шесть пони — пятерка их собственных, и еще один. Последний был не кто иной как Пончик; он был больше, крепче, жирнее (и старше) новых товарищей. Мерри, хозяин пятерки, никак их собственно не называл, но теперь они отзывались на новые клички, которые дал им Том. Он подозвал их, одного за одним, и они взобрались на гребень холма, и выстроились рядком. Затем Том поклонился хоббитам.

— Ну, вот ваши пони! В чем-то они оказались умнее вас, хоббитов-странников — умнее носом. Учуяли напасть, куда вы прямиком и шагнули. И если убежали спасаться — так просто и молодцы! Вы должны их простить, хотя сердца у них верные, но для встреч с Умертвиями не годятся. Смотрите — вот они, снова здесь, и принесли всю поклажу!

Мерри, Сэм, и Пин облачились в запасную одежду; и скоро им стало жарко, так как пришлось надеть кое-что из плотных и теплых вещей, что брали с оглядкой на грядущую зиму.

— А этот старичок, этот Пончик, откуда? — спросил Фродо.

— Это мой. Мой четвероногий друг! Даром что езжу на нем я редко, и он часто гуляет сам, вдалеке по склонам холмов. Пока ваши пони стояли у нас, они с ним познакомились, и ночью его учуяли, и быстренько побежали навстречу. Он за ними присмотрел, и своим мудрым словом прогнал все страхи. Но теперь, мой веселый Пончик, старый Том поедет верхом. Эй! Том едет с вами, проводить до дороги — вот ему и нужен пони. Непросто беседовать с хоббитами когда они едут верхом, а ты — на своих двоих, пытаешься не отставать рядом.

От этих слов хоббиты пришли в восторг, и принялись без конца благодарить Тома; но он только рассмеялся, и сказал — они такие мастера теряться, что ему будет не по себе, пока он не убедится, что они в безопасности миновали границу его земли.

— У меня дела. Работать и петь, болтать и гулять, следить за своими краями. Том не может быть все время неподалеку, открывать двери и раздвигать щели в деревьях.



Судя по солнцу, было еще довольно рано — не было еще десяти. Хоббиты обратили мысли к еде; последний раз они ели у камня-столба, накануне. Они позавтракали остатками взятых у Тома припасов, что вчера должны были пойти на ужин, и съели что он привез. Получилось не так уж много (для хоббитов, и при таких обстоятельствах), но после этой скромной еды они почувствовали себя гораздо лучше. Пока ели, Том взошел на могильник и пересмотрел сокровища. Большинство сложил в груду, которая заблестела и заиграла искрами на траве: «Найдет кто найдет, птица иль зверь, эльф, человек, всякий-любой, лишь бы не злой» — ибо лишь так могло сломиться и развеяться заклятье курганов, чтобы ни одно Умертвие больше сюда не вернулось. Для себя выбрал брошь, украшенную голубыми камнями, переливчатыми как цветы льна или крылья голубых бабочек. Долго смотрел на нее, застыв словно в воспоминаниях, покачивая головой, и наконец сказал:

— Вот милая безделушка для Тома и его госпожи! Несказанно хороша была та что давным-давно носила ее на плече. Теперь будет носить Золотинка, и хозяйку прежнюю мы никогда не забудем!

Хоббитам он отобрал по кинжалу — длинному, очерченному листом, острому, великолепной работы, со змейчатым красно-золотым узором по лезвию. Ножны были черные, легкие и прочные, из неведомого металла, украшенные множеством самоцветов. То ли в этих чудесных ножнах так хорошо сохранились кинжалы, то ли под чарами лежащими на Могильниках — но время словно не тронуло эти клинки; они сверкали на солнце, без единого пятна ржавчины.

— Старые кинжалы впору хоббитам как мечи, — сказал Том. — Острый клинок народцу из Хоббитании не помешает, куда бы они ни отправились — на восток ли, на юг, далеко во тьму и опасность.

И он рассказал, что кинжалы были откованы многие годы назад, людьми Западного света — врагами Черного властелина, которых одолел лютый властитель Карн-Дума, что в Ангмаре.

— Мало кто помнит их ныне, хотя много их бродит по миру и в сегодняшний день... Потомки забытых властителей, странствуют в одиночестве, охраняя покой беспечных народов.

Хоббитам были непонятны его слова, но он рассказывал, и перед глазами их простерся простор бесчисленных лет — обширной равниной, по которой двигались фигуры людей, высокие, мрачные, со сверкающими мечами, и у последнего сияла на челе звезда. Видение растворилось, они вернулись в залитый солнцем мир. Пора была идти дальше. Они собрались — упаковали мешки, навьючили пони. Новое оружие подцепили под куртками на кожаные ремни. Было очень неудобно; пригодится ли? — думали хоббиты. Им, никому, даже в голову не приходило, что, покидая дом и пускаясь в дорогу, они могут попасть в такую опасность, что пришлось бы сражаться.



Наконец тронулись. Свели пони с холма, взобрались верхом, быстро порысили по долине. Обернулись, оглядели на холме вершину могильника, посмотрели как солнечные лучи бьют от золота вверх желтым пламенем. Свернули за отрог, могильник исчез.

Фродо озирался по сторонам, но ничего похожего на огромные камни-ворота не видел. Вскоре путники оказались у того северного прохода, быстро миновали его, и земля впереди раскинулась обширным простором. Было очень приятно держать путь вместе с Томом, который рысил весело рядом, иногда обгоняя, на Пончике — оказалось, что тот мог двигаться намного быстрее чем можно было представить глядя какой он упитанный. Том пел почти не переставая, и все бессмыслицу (хотя, может быть, это был какой-то странный язык, хоббитам неизвестный — древний, в котором только и есть что слова удивления и восторга).

Ехали без остановки, но скоро стало понятно, что Тракт лежит дальше чем им казалось. Не случись даже вчерашний туман, проспав днем у камня они бы не добрались до Тракта и к вечеру. Темная полоса, которую они заметили, была не посадкой деревьев, а цепью кустов, растущих по краю глубокого рва с высокой стеной на другой стороне. Том сказал, что здесь проходила граница древнего королевства, очень давно. Ему словно припомнилось что-то об этом печальное, и много рассказывать он не стал.

Вниз-вверх перебрались через ров, затем через провал в стене, и Том свернул к северу — они успели забрать немного на запад. Земля теперь была открытой, почти плоской, и они ускорили шаг. Солнце уже опустилось когда, наконец, впереди появилась полоса высоких деревьев — после многих негаданных приключений хоббиты вышли на Тракт. Напоследок припустив пони галопом, они остановились под длинными тенями. Под ногами стелился вниз склон насыпи; Тракт, сумрачный в наступающем вечере, петляя катился прочь. Здесь он шел почти строго с юго-запада на северо-восток, и быстро падал в широкую балку. Он был изборожден колеями, и нес следы недавнего ливня; повсюду стояли полные лужи. Путники спустились с насыпи, оглядели дорогу вверх-вниз. Ничего и никого не было.

— Ну, вот и пришли наконец, — сказал Фродо. — Надеюсь потеряли не больше двух дней, напрямик через Бор... Но, может быть, и не зря — может быть сбили этих со следа.

Все посмотрели на него. Снова лег тенью страх Черных всадников. С тех пор как хоббиты ступили в Бор, то думали в основном как выйти на Тракт; и только сейчас, когда он лежал под ногами, вспомнили об опасности которая шла по пятам — которая наверняка затаилась ожидая на само́м Тракте. С тревогой оглянулись на заходящее солнце, но хмурый Тракт пустовал.

— Думаешь, — сказал Пин помешкав, — здесь сегодня за нами могут погнаться?

— Надеюсь не сегодня, — сказал Том. — И, может быть, и не завтра. Но не доверяйте моим догадкам! Я не могу сказать точно. Дальше на восток я уже ничего не знаю. Том — не властитель Всадников Черных земель, которые от него так далеко.

Хоббитам все равно очень хотелось чтобы он продолжил путь с ними. Если кто-то на свете знал как справиться с Черными Всадниками, то это, конечно, был Том. Скоро их путь проляжет по совершенно чужим краям, о которых молчали даже самые смутные, самые давние хоббитские легенды, и сейчас, в окружении густеющих сумерек, им очень захотелось домой. Им стало тоскливо и одиноко. Стояли молча, не решаясь наконец расстаться, и даже не сразу поняли, что Том прощается, и говорит чтобы они не боялись, и пока светло ехали без остановки.

— Пока день не закончился, примите от Тома хороший совет — а там пусть уж вас выручает удача. Через четыре мили по Тракту будет селенье — Пригорье, у подножья Горы. Ворота его смотрят на запад. Найдите там старый трактир под вывеской «Гарцующий пони». Хозяин — Молочайс Бражник, человек достойный. Там переночуете, а сразу с утра — дальше в дорогу. Смелее, но стерегитесь! Смелее, с веселым сердцем, и вперед навстречу судьбе!

Они стали просить чтобы он проводил их хотя бы до трактира, и там они бы выпили прощальную кружку, но от засмеялся и отказался:


Здесь кончается земля Тома Бомбадила.

Тома дом-хозяйство ждет, ждет и Золотинка.


Затем развернулся, подбросил шляпу, вскочил Пончику на спину, проскакал вверх по насыпи, и двинулся прочь распевая во тьме.

Хоббиты поднялись за ним, и смотрели вслед пока он не скрылся.

— Жалко расставаться с господином Томом, — сказал Сэм. — Он, конечно, чудодей еще тот. Еще не сюда заедешь, а такого не встретишь — ни чудне́й, ни чу́дней... Но так оно так — хотел бы я сейчас в этот «Гарцующий пони»! Надеюсь там будет как в «Зеленом драконе» дома. Что за народ там живет, в Пригорье?

— И хоббиты, и громадины, — сказал Мерри. — Думаю там будет вполне как дома. «Пони» — трактир отменный, все говорят. Мои туда иногда ездят.

— Там, может, лучше и некуда, — сказал Фродо, — только все равно — это уже не Хоббитания. Про «как дома» забудьте! И запомните — все! Имя «Торбинс» закончилось. Я — Накручинс, если надо будет как-то назваться.

Они наконец взобрались на пони и молча двинулись. Темнота опустилась быстро; медленно ехали, вверх-вниз по подъемам и спускам, пока впереди не замерцали огни.

Дальше, преграждая дорогу, возвышалась Гора — темная груда на блеске неясных звезд. Под западным склоном рассы́палось большое селение. К нему они поспешили, мечтая лишь об одном — оказаться у очага, и отгородиться дверью от ночи.



Глава IX

ПОД ВЫВЕСКОЙ «ГАРЦУЮЩИЙ ПОНИ»



Пригорье было главным поселком Пригорного края — жилого клочка земли, островка в пустынном крае вокруг. Кроме самого Пригорья, за горой ютился Подрост, к востоку в глубокой долине скрывалась Росточь, и на краю леса Четбор — Арчет. Гору и три деревни окружало небольшое кольцо полей и лесных угодий, буквально несколько миль.

Жили здесь темно-русые, коренастые невысокие люди, живого свободного нрава, не признававшие никакой власти. И больше чем бывало (и бывает) с людьми, водили дружбу с хоббитами, гномами, эльфами, и прочими кто обитал в мире вокруг. Согласно собственным преданиям, они явились сюда раньше всех, и были потомками первых людей пришедших с Запада. Сумятицу Былых дней пережил не всякий народ, но когда Короли вернулись из-за Великого моря, люди-пригоряне по-прежнему жили в своем Пригорье, по-прежнему живут и сегодня — когда память о Королях древности поросла быльем.

Во дни о которых ведется рассказ больше никто из людей так далеко на западе не селился, во всяком случае в округе ста лиг за пределами Хоббитании. В пустошах за Пригорьем встречались, однако, непонятные странники; пригоряне называли их Следопытами, но откуда те появились — никто не знал. Следопыты были смуглее и выше людей Пригорья, обладали необычайным слухом и зрением (как считалось), понимали по-птичьему и по-звериному; бродили как ни придется, на юг, на восток, добираясь даже до Мглистых гор. Теперь, однако, их осталось немного, и видели их нечасто. Появившись, они приносили новости из дальних земель, рассказывали диковинные забытые предания, которые с охотой выслушивались. Но дружбу с ними никто не водил.

В Пригорном крае жило много хоббичьих семей, и они утверждали, что их поселение — древнейшее поселение хоббитов в мире, что возникло оно много прежде чем предки их перешли Брендивин и основали Хоббитанию. Обитали они в основном в Подросте, кое-кто в самом Пригорье, особенно вверху на склонах Горы, над домами людей. Громадины и коротышки (как они величали друг друга) жили в дружбе; занимались своими делами, каждый по-своему, и справедливо считали, что и без первых, и без вторых Пригорье будет уже не Пригорье. В мире больше нигде такого необычного (и превосходного) благоустройства не было.

И пригоряне-громадины, и коротышки были не охотники до путешествий; заботили их главным образом дела собственные, дела своих четырех поселков. Хоббиты-пригоряне иногда ездили в Зайковь, или в Восточную четь; но хоббиты из Хоббитании, хотя Пригорье находилось чуть дальше чем в дне дороги, у соседей бывали редко. Иногда какой-нибудь обитатель Зайкови, или какой-нибудь рисковый Тук оставался на ночь-две в здешнем трактире, но и такое случалось все реже. Своих пригорянских сородичей, как и всех кто жил за границей, обитатели Хоббитании называли «чужанами», и сторонились — считая бестолковыми и «сиволапыми». А в западном мире жило гораздо больше «чужан» чем жители Хоббитании могли представить. Иные из них и правда были просто бродяги, готовые выкопать нору в первой попавшейся кочке, и бросить ее по первому поводу. Но в Пригорном крае, во всяком случае, хоббиты были достойные, благополучные, ничуть не коснее своих дальних родственников в Хоббитании. И не совсем еще забылись те времена когда между Пригорьем и Хоббитанией постоянно и много ездили. А в Брендизайках, по общему мнению, присутствовала пригорянская кровь.

Каменных домов, в которых жили громадины, здесь было около сотни; они стояли большей частью на косогоре над Трактом, окнами на запад. С этой стороны, дугой больше чем в половину круга, Гору огибал глубокий ров с надежной оградой по внутренней стороне. Тракт пересекал ров по гати, и затем, где проходил ограду, его перекрывали большие ворота. В южной части дуги, где он покидал селение, стояли другие ворота. На ночь ворота закрывались; рядом внутри были устроены небольшие сторожки для привратников.

На Тракте, где он сворачивал вправо, чтобы обойти Гору по южной подошве, стоял большой трактир. Построен он был очень давно, когда ездили намного больше. Пригорье стояло на вековом перекрестке; у западного края поселка Восточный тракт пересекался еще одной древней дорогой — в былые дни по ней держали путь множества путников всяких мастей. В Хоббитании в Восточной чети до сих пор ходило присловье: «Такого и в Пригорье не услыхать»; еще тех времен когда в пригорянском трактире звучали новости Севера, Востока, и Юга, а народ из Хоббитании бывал здесь чаще и слышал больше. Но Северный край давно опустел, и Северным трактом не ездил почти никто — он зарос травой, и пригоряне называли его Зеленым.

Трактир в Пригорье, однако, по-прежнему стоял где стоял, и трактирщик по-прежнему был важной персоной. Это был дом где собирались любители погонять лодыря, почесать языком, послушать новости, стар и млад, со всех четырех поселков; где любили провести время Следопыты и прочие странники, те путники (чаще гномы) что ходили еще по Восточному тракту, к Мглистым горам и обратно.



Было уже темно, и уже светились белые звезды, когда Фродо и его спутники добрались наконец до перекрестка с Зеленым трактом и вышли к поселку. Ворота были закрыты, но на пороге сторожки за ними сидел человек. Он вскочил, вынес фонарь, выглянул над воротами и с удивлением оглядел путников.

— Что надо, откуда такие? — спросил он неприветливо.

— Направляемся к вам в трактир, — ответил Фродо. — Едем на восток, надо где-то остановиться — не ехать же ночью.

— Хоббиты! — сказал привратник негромко, будто бы сам себе. — Целых четыре хоббита! Да еще, судя по говору, — из Хоббитании!

Он хмуро оглядел гостей, неторопливо открыл ворота, впустил.

— Не каждую ночь у нас бывают хоббиты из Хоббитании, — продолжил он когда они остановились у входа в сторожку. — И что у вас там за дело, извиняюсь, на востоке, за Пригорьем-то? И как вас зовут, позвольте спросить?

— Как зовут — так и зовут, а что за дело — так это наше дело, — сказал Фродо, которому привратник не понравился ни видом, ни словом. — И здесь не место его обсуждать.

— Что ваше дело — понятно. Только мое дело — задавать вопросы, по ночному времени.

— Мы хоббиты из Зайкови, любим странствовать, хотим вот остановиться в вашем трактире, — подхватил Мерри. — Меня зовут Брендизайк. Этого хватит? А говорили, что пригоряне привечают гостей!

— Ладно, ладно... Я ведь не в обиду. Только вас еще тут доймут, расспросами, не то что старый Гарри с ворот. Народ тут вокруг всякий... Вы коль в «Пони», там не только вас гостей таких будет, увидите.

Он пожелал им спокойной ночи, они расстались; в свете фонаря Фродо, однако, заметил, что привратник пытливо глазеет им вслед. Закрываясь ворота клацнули, и Фродо был очень рад этому звуку. Странно почему этот тип расспрашивал с таким подозрением. Кто-то уже наводил справки о хоббитах? Может быть Гэндальф? Он уже мог появиться, пока они копались в Бору и в Могильниках. И взгляд, и тон у привратника были такие, что стало просто не по себе.

Тот еще поглазел вслед приезжим, затем отошел к сторожке. Едва он обернулся к дороге спиной, как через ворота перемахнула черная тень и растворилась в уличном мраке.



Хоббиты поднялись по отлогому склону, и, миновав несколько особнякоа, остановились у трактира. Большие дома были им в диковинку. Сэм оглядел трактир снизу вверх, со всеми его тремя этажами, множеством окон, и сердце у него упало. Он ожидал, что в дороге, рано или поздно, встретит великанов выше деревьев, или даже каких-нибудь тварей жутче; но вот они, громадины-здания громадин-людей, и жутче ничего быть не может — особенно в ночь после такого тяжелого дня. И вдруг там внутри во дворе стоят под седлами черные кони, а Черные всадники глазеют сверху из черных окон?

— Мы ведь не будем здесь ночевать, сударь? — воскликнул он. — Если тут в этих краях есть хоббиты, давайте поищем — авось приютят? Будет хоть как-то как дома.

— А чем плох трактир? — отозвался Фродо. — И Бомбадил посоветовал. Там внутри должно быть вполне как дома.

Бывалый глаз даже снаружи определил бы, что в трактире уютно и хорошо. Здание стояло фасадом на Тракт; два крыла упирались позади в склон холма, и окна второго этажа по концам были вровень с землей. Просторная арка вела во внутренний двор между крыльями; слева от нее находилась большая дверь, к которой поднималось несколько широких ступенек. Дверь была открыта, из нее лился свет. Над аркой горел фонарь, под ним висела большая вывеска — упитанный белый пони, вставший на дыбы. Над дверью шла белая надпись:


ГАРЦУЮЩИЙ ПОНИ

содержит Молочайс Бражник


На первом этаже во многих окнах за занавесками горел свет.

Пока они стояли нерешительно у порога, внутри кто-то завел веселую песню, которую подхватил громкий хор голосов. Хоббиты постояли, слушая эти животворные звуки, затем спешились. Песня закончилась, раздался взрыв смеха и рукоплесканий.

Провели пони в арку, оставили во дворе, вернулись, поднялись по ступенькам. Фродо прошел вперед, и чуть не наткнулся на лысого невысокого краснолицего толстяка, облаченного в белый передник. Он спешил из одной двери в другую, с полным подносом налитых доверху кружек.

— Нельзя ли нам... — начал Фродо.

— Минутку, сейчас! — бросил толстяк через плечо и растворился в облаке дыма и гомоне голосов. Через мгновение он появился снова, вытирая руки о передник. — Добрый вечер, маленький мой господин! — он поклонился. — Что вам угодно?

— Четыре постели и стойла для пятерых пони, если можно... А вы — господин Молочайс?

— Он самый! А зовут Бражник, Бражник Молочайс, — к вашим услугам! Вы ведь из Хоббитании, так?

Он вдруг хлопнул себя по лбу, словно пытаясь что-то припомнить.

— Хоббиты! Что-то никак не вспомню — хоббиты... Имечко позвольте?

— Господин Тук, господин Брендизайк, — представил Фродо. — Это Сэм Гэмжи. Лично я — Накручинс.

— Надо же, — Молочайс щелкнул пальцами. — Забыл, и все тут! Ладно, вспомнится, будь только время подумать... Просто с ног сбился, но для вас постараюсь, все что смогу. Нечасто у нас тут нынче бывают хоббиты из Хоббитании! Не прощу себе коль не устрою как надо... Правда сегодня все просто битком, яблоку негде упасть, давненько такого не было — коль не дождь, так сразу ливень, мы тут в Пригорье так говорим... Эй, Ноб, — он повысил голос. — Ты где, телепень шерстолапый? Ноб!

— Бегу, сударь, бегу!

Из двери выскочил шустрый хоббит; завидев гостей, он замер как вкопанный и уставился.

— Где Боб? — вопросил хозяин. — Не знаешь? Так разыщи, мигом, у меня не шесть ног, не шесть глаз! Скажи Бобу — надо устроить пони, пять штук, пусть как хочет, но место найдет...

Ноб подмигнул, ухмыльнулся, умчался.

— Так, бишь, о чем я? — Молочайс хлопнул себя по лбу. — Одно не вспомнил, как уж другое забыл, так сказать... Столько суеты сегодня — голова кругом идет, вчера вон подвалила компания с Юга, вечером, по Зеленому-то, — уже дичь диковинная... Потом еще гномы тут путники, на Запад идут, только что заявились, и вот вы теперь. Хорошо вы хоть хоббиты, а то вряд ли устрою, но у меня в северном пара комнат — особо для хоббитов сделали, когда дом строили. Первый этаж, круглые окна, как любите, все такое, все в склад и лад будет, надеюсь! Так, вам еще ужин, конечно... Пару минут... Теперь сюда!

Он провел их по коридору и открыл дверь.

— Хороша комнатушка, да? Надеюсь пойдет... Ну, а я полетел, простите, словца молвить некогда, с обеих ног сбился, одно только дело — никак не худею... Потом загляну, что надо — звоните, Ноб прибежит, не прибежит — звоните, кричите!

Наконец он умчался и дал им передохнуть. Говорить он мог, казалось, без остановки, как бы ни хлопотал. Хоббиты оказались в маленькой уютной комнате. В очаге потрескивал яркий огонь, перед ним стояли низкие удобные кресла. Посреди комнаты — круглый стол, устланный белой скатертью, на нем — большой колокольчик. Звонить, однако, не пришлось — Ноб, хоббит-слуга, примчался намного раньше чем они надумали позвонить. Он принес свечи и поднос полный тарелок.

— Глотнуть чего не желаете? И давайте покажу вам спальни, пока ужин готовят?

Хоббиты успели умыться и выпить по полкружки пива когда хозяин и Ноб явились снова. Стол был накрыт в мгновение ока. Горячий суп, холодное мясо, ежевичный пирог, свежий хлеб, брусочками масло, полголовы зрелого сыра — отличная простая еда, не хуже чем в Хоббитании. Все вполне по-домашнему, и даже Сэм наконец перестал нервничать (впрочем нервничать он почти перестал еще когда попробовал пиво — оно было отменное).

Молочайс потоптался по комнате и уже собрался уйти.

— Не знаю как вы насчет общества, после ужина, — он остановился у двери, — а то, может, и сразу в кровать... Но коль что — вам будут очень рады. Чужане... Гости из Хоббитании, извиняюсь, — у нас тут бывают нечасто, так что и новости послушаем с удовольствием, и расскажете что — послушаем, или споете, будь что найдется, словом, как захотите... И будь что надо — звоните!

К концу ужина хоббиты настолько оживились и ободрились (ели весьма основательно — три четверти часа, не отвлекаясь на ненужные разговоры), что Фродо, Пин, и Сэм решили присоединиться к «обществу». Мерри заявил, что там, наверно, нечем дышать.

— Посижу здесь немного у огонька, а потом, может быть, выйду глотнуть свежего воздуха. А вы там поменьше болтайте, и не забывайте, что мы, вообще-то, тайные беглецы, и все еще на проезжей дороге, и еще как следует не уехали.

— Ладно, — сказал Пин. — Ты сам-то не потеряйся. И не забывай, что в доме оно спокойнее.



«Общество» собралось в большой общей зале трактира. Когда глаза привыкли к неяркому свету, Фродо разглядел, что народа было битком, и народ был самый разнообразный. Зал освещался в основном пылающим очагом; три лампы, свисающие с перекладин, горели тускло, и наполовину были затянуты дымом. Бражник Молочайс стоял у огня, беседуя с парой гномов и парой людей странного вида. Публика на скамьях восседала всякая — люди-пригоряне, местные хоббиты своей компанией, беседуя между собой, еще несколько гномов, еще какие-то непонятные типы — в тенях по углам не разобрать.

Как только гости из Хоббитании появились, пригоряне стали их дружно приветствовать. Чужаки, особенно пришедшие по Зеленому тракту, уставились на хоббитов с любопытством. Хозяин представил пригорянам вошедших — такой скороговоркой, что хоббиты, хотя и запомнили много имен, вряд ли запомнили кто именно как прозывался. Фамилии у пригорян-людей были в основном растительные (и для жителей Хоббитании необычные) — Тростникс, Козлоцвет, Верескор, Яблокуст, Чертополокс, Хвощ (не говоря о самом Молочайсе). У некоторых местных хоббитов имена были такого же рода — множество, например, Полынников; но большинство носили обычные хоббитские — Крутогорсы, Барсук-Норсы, Длиннодырсы, Песконосы, Прорытвинсы — много таких имелось и в Хоббитании. Нашлось также несколько Накручинсов из Подроста; и так как те просто не представляли, что с таким же именем можно быть неродственником, то сразу радушно приняли Фродо как вновь обретенного кузена.

Пригорянские хоббиты были дружелюбны и любопытны, и Фродо вскорости понял, что своим занятиям придется давать объяснение. Он сообщил, что интересуется историей и географией (при этом все закивали, хотя такие словечки здесь были почти не в ходу). Сказал, что собирается написать книгу (все при этом в изумлении замолчали), и что собирает с друзьями сведения о хоббитах живущих за пределами Хоббитании, особенно на востоке.

Все наперебой загалдели. Если бы Фродо на самом деле собирался писать книгу, и если бы у него было много ушей, за пару минут он насобирал бы этих сведений на несколько глав. А если бы того не хватило, ему предоставили целый список персон (начиная с того же «старины Бражника»), к которым можно было еще обратиться. Спустя какое-то время, когда стало ясно, что сию минуту Фродо ничего писать не будет, хоббиты возвратились к расспросам о хоббитанских делах. Собеседником Фродо был не лучшим, и скоро оказался один в уголке — сидел, смотрел по сторонам и слушал.

Люди и хоббиты вели разговор в основном о делах дальних, и сообщали новости которые и новостями, в общем-то, уже не были. На Юге было тревожно; люди пришедшие Зеленым трактом искали, похоже, место где можно было бы поселиться, и жить хоть в каком-то мире. Пригоряне им сочувствовали, но принимать на поселение столько чужих явно не собирались, в своих необширных краях. Один из пришедших, неприятный косоглазый тип, предсказывал в скором будущем целое нашествие с Юга.

— А если места им не найдут, они найдут его сами. Имеют право жить не хуже других, — объявил он громко.

Местным такое предсказание не понравилось.

Хоббиты на это особого внимания не обращали, это их пока вроде бы не касалось. Громадины вряд ли попросятся в хоббичьи норы. Их больше занимали Сэм с Пином, которые ощущали себя теперь совершенно как дома, и весело болтали о хоббитанских делах. Громкий смех вызвал рассказ Пина о том как в Глупокопи обвалилась крыша Ратушной норы; Вила Белоступа, Городского голову, и самого толстого хоббита Западной чети, завалило мелом, и он выскочил из Норы как обсыпанный мукой пончик. Некоторые вопросы, однако, Фродо не очень понравились. Пара пригорян, которые, как видно, бывали в Хоббитании не однажды, пожелали знать где Накручинсы жили, и родственниками кому приходились.

Вдруг Фродо заметил странного, битого непогодами человека, сидевшего в тени у стены — тот также внимательно слушал хоббитский разговор. Перед ним на столе стояла высокая кружка; он курил длинную трубку, украшенную причудливой резьбой. Ноги он вытянул перед собой; обут был в высокие сапоги мягкой кожи, превосходно сидевшие, но видавшие виды и покрытые сейчас грязью. Он сидел запахнувшись в заляпанный темно-зеленый плащ, и, хотя в зале было жарко, сидел с надвинутым капюшоном, который прикрывал лицо. Но когда он оглядывал хоббитов, было видно как из-под капюшона сверкают глаза.

— Это кто? — спросил Фродо, улучив случай перешепнуться с хозяином. — Представлен вроде как не был?

— Этот? — ответил тот также шепотом, скосив глаза и не поворачивая головы. — Толком и сам не знаю, один из бродяг тут, мы их Следопытами называем. Говорит редко, но коль что расскажет — так расскажет, лишь захотел бы. Пропадет на месяц, на год, потом появляется, прошлой весной часто мелькал, но нынче что-то исчез. Как зовут — понятия не имею, здесь называют Бродяжником, ноги длинные, шаги огромные, так и шастает, хотя почему вечно в бегах — ни слова. Но что Запад, что Восток — все собственный толк, мы тут в Пригорье так говорим, что Следопыты то есть, что народ, простите, из Хоббитании... Странно, что вы про него спросили.

Здесь Молочайса позвали — где-то закончилось пиво, и его последнее замечание осталось без объяснений.

Фродо увидел, что Бродяжник теперь смотрит на него, словно услышал или догадался о чем разговор. Затем сделал знак рукой и кивнул, приглашая подойти и присесть рядом. Когда Фродо приблизился, Бродяжник скинул капюшон — голова взъерошена, темные волосы тронуты сединой, на суровом бледном лице пара проницательных серых глаз.

— Меня зовут Бродяжник, — сказал он тихо. — Очень рад видеть, сударь... Накручинс — если старина Бражник не ошибся?

— Не ошибся, — сказал Фродо сдержанно, почувствовав себя очень неловко под взглядом этих проницательных глаз.

— Так вот, сударь Накручинс. На вашем месте я бы урезонил ваших молодых друзей, чтобы не болтали столько. Выпивка, очаг, знакомства — все это славно, да... Только, хм, здесь вам не Хоббитания. Народ здесь вокруг всякий... Хотя не мое это дело, конечно, — добавил он с кривой улыбкой, поймав взгляд Фродо. — А в последнее время еще не таких наехало, — он посмотрел Фродо в глаза.

Фродо тоже посмотрел на него. Но Бродяжник разговор не продолжил; он отвлекся на Пина. Фродо, к своему ужасу, понял, что тот, вдохновленный успехом истории о толстом голове Глупокопи, теперь давал такой же забавный отчет о прощальном угощении Бильбо. Он уже начал изображать прощальную Речь, и уже приближался к ошеломительному Исчезновению.

Фродо встревожился. История сама по себе вполне безобидная; для большинства местных хоббитов — просто забавная байка об этих чудаках за Рекой. Только кое-кому (например старику Молочайсу) кое-что было известно; плюс к чему они, вполне вероятно, в свое время слышали и о прославленном исчезновении Бильбо. Тогда они вспомнят и фамилию «Торбинс» — особенно если в Пригорье с тех пор о Торбинсах кто-нибудь спрашивал.

Фродо растерялся, соображая что сделать. Пин явным образом наслаждался вниманием публики, и совсем забыл об этой опасности. Фродо вдруг испугался, что тот сейчас может упомянуть и Кольцо. А уж тогда...

— А ну, быстро! — шепнул Бродяжник на ухо.

Фродо вскочил, запрыгнул на стол, и заговорил сам. От Пина отвернулись; кое-кто засмеялся и захлопал, решив, что господин Накручинс наконец хлебнул сколько было потребно.

Фродо вдруг почувствовал себя полным болваном, и стал (как было у него в обычае когда произносил речи) перебирать вещи в кармане. Нащупал Кольцо на цепочке... Его вдруг охватило слепое желание надеть его, и избавиться от этого дурацкого положения. Причем показалось, что желание кто-то словно внушил, кто находился тут же, в трактирной зале. Он твердо преодолел искушение, и сжал Кольцо в кулаке, словно желая удержать его, чтобы оно не вырвалось и не натворило беды. Так или иначе, вдохновения у него не прибавилось. Он произнес несколько «подобающих слов», как сказали бы в Хоббитании:

— Все мы очень тронуты вашим теплым приемом, и смею надеяться, что мой краткий визит поспособствует обновлению старинных дружеских связей между Хоббитанией и Пригорьем...

Он запнулся и закашлялся. Все присутствующие смотрели теперь на него.

— Песню! — воскликнул какой-то хоббит.

— Песню! — заголосили все. — Песню! А ну-ка, сударь! Спойте нам чего такого чего у нас не слыхали!

Фродо в растерянности разинул рот, затем в отчаянии затянул нелепую песню, которую очень любил Бильбо (и которой очень гордился, потому что слова сочинил сам). Песня была про трактир, и возможно поэтому как раз пришла в голову. Вот она, целиком (а то сейчас из нее знают лишь несколько слов):


Под серым холмом веселый трактир,

и слава его далека.

Хозяин такое там пиво варил —

сам Лунный мужик спуститься решил,

спуститься-напиться пивка.


У конюха был там пьяница-кот;

на скрипке, пьянчуга, играл.

Так водит смычком и вперед, и назад,

что струны скрипят, хрипят и визжат,

и дым коромыслом стоял!


Жила у хозяйки псинка-мала;

горазда была хохотать.

На каждую шуточку — ухо торчком,

и на пол под лавку вверх животом —

со смеху начнет подыхать!


Еще в кабачке корова была;

спесивица — слов не найти.

Но песню заслышав бросалась плясать,

как будто пьяна скакать и сигать,

хвостишком кудлатым крутить!


И там к воскресенью вилки, ножи,

тарелки хозяин держал.

Неделю в буфете посуду хранил,

до блеска всё чистил, скреб и скоблил —

в субботу до ночи не спал!


Напился мужик который с Луны,

котяра вопил и пилил,

корова скакала к Луне в небесах,

тарелки пустились в пляс на столах,

а пес за хвостом закружил!


Еще одну кружку выдул мужик,

и шмяк — закатился под стул,

и сны пивоварные начал смотреть;

на небе же звезды стали бледнеть,

и ветер рассветный подул.


И конюх сказал пьяньчуге-коту:

«Каурки-то лунные ржут!

Серебряны, вишь-ка, грызут удила.

Хмельная гляди лунца как взяла!

А Солнце уже тут как тут».


Тут джигу котяра так запилил,

что мертвый бы, верно, вскочил!

Быстрей и быстрей верещал и визжал;

хозяин хмельного гостя пинал,

«Смотри, уже утро!» вопил.


Забросили вверх того на Луну,

швырнув высоко над холмом.

Корова скакала как бешеный клоп,

рванули за гостем кони в галоп,

тарелки удрали с ножом.


Загавкала рыком псинка рыча,

кот джигу шустрее завел,

хвостом в поднебесье корова взвилась,

и мебель ужасно так затряслась,

что гости свалились на пол!


Полопались струны — грохот и звон! —

от смеха свихнулся барбос;

корова к Луне сиганула прыжком;

с субботней тарелкой, вилкой, ножом

воскресный умчался поднос.


Луна закатилась утром за холм,

и солнце взглянуло в окно.

Но вместо того чтобы утром вставать,

в трактире все вдруг отправились спать —

весь день удивлялось оно!


Хлопали громко и долго. Голос у Фродо был хороший, и песня пришлась по вкусу.

— Где старина Брага? — раздались голоса. — Он должен послушать! Боб должен выучить кота на скрипке, а потом мы станцуем.

Потребовали еще эля, стали кричать:

— Ну-ка, сударь, еще разок! Давай-ка, наново!

И заставили Фродо хлебнуть из кружки еще раз, и затянуть песню снова, а сами стали подпевать; мотив был хорошо знакомый, а слова подхватывали на лету. Теперь уже ликовал Фродо. Он беспечно скакал по столу, и когда дошел до слов «хвостом в поднебесье корова взвилась», то подпрыгнул в поднебесье сам — только чересчур высоко. С шумом рухнув в поднос полный кружек, он поскользнулся, и прокатился по столу, с треском, звоном, и грохотом. Публика только раскрыла рты чтобы расхохотаться — и так, с раскрытыми ртами, окаменела. Фродо исчез. Просто растворился, словно провалился сквозь пол, и не оставил даже дыры.

Местные хоббиты вытаращили глаза, вскочили на ноги и стали звать Молочайса. Вокруг Сэма и Пина образовалась пустота; они остались в углу в одиночестве, чувствуя на себе мрачные неприязненные взгляды. Теперь они превратились в пособников блудного колдуна, который неизвестно на что способен и у которого неизвестно что на уме. Один же смуглый пригорянин прищурился на них так издевательски-понимающе, что им стало совершенно не по себе. Он тут же скользнул за дверь; за ним — тот косоглазый южанин (с которым они весь вечер шептались). За обоими сразу вышел привратник Гарри.

Фродо чувствовал себя дураком. Не зная как спасти положение, он отполз под столами в темный угол к Бродяжнику, который сидел не двигаясь, ничем не выдавая мыслей. Фродо прислонился спиной к стене и снял Кольцо. Как оно оказалось на пальце — он не имел никакого понятия. Можно было только предположить, что когда он пел, то держал его в кулаке, а потом оно каким-то образом наделось на палец, когда при падении он выдернул руку пытаясь не грохнуться. На миг вспыхнула мысль — не само ли Кольцо сыграло с ним эту шутку? Может быть оно попыталось себя обнаружить, подчиняясь чьему-то желанию или приказу, который ощутило здесь, в этих стенах? И ему очень не нравились эти два типа, что вышли из залы.

— Ну, — Бродяжник усмехнулся когда Фродо «возник». — И зачем? Натворил такого что друзья бы даже твои не смогли. Просто ногой в капкан. Или, может быть, пальцем?

— Не понимаю о чем ты, — отозвался Фродо, в раздражении и тревоге.

— Понимаешь еще как. Подождем пока переполох утихнет. Затем, если будет угодно, сударь Торбинс, я был хотел перекинуться с вами парочкой слов.

— О чем же? — спросил Фродо, не обращая внимания на то, что его назвали по-настоящему.

— О делах довольно важных, для нас обоих, — Бродяжник посмотрел Фродо в глаза. — Может быть кое-что и узнаешь, для пользы дела.

— Хорошо, — сказал Фродо как можно беспечней. — Поговорим позже.



Тем временем у огня продолжался спор. Подбежал рысцой Молочайс, и теперь старался внять нескольким несогласным между собой рассказам.

— Я видел своими глазами, господин Молочайс! — утверждал один хоббит. — То вот его видел, а то вдруг не увидел, если понимаете! Он просто взял да растворился в воздухе, так сказать!

— Не скажите, сударь Полынник! — отвечал хозяин с озадаченным видом.

— А вот и скажу! — отвечал Полынник. — И что скажу — на том стою, вот так!

— Какая-то вышла ошибка, — Молочайс покачал головой, — слишком уж плотный господин Накручинс, чтобы взять-раствориться в воздухе, тем паче в таком-то плотном...

— Тогда где он? — воскликнули несколько голосов.

— Откуда я знаю? Пусть гуляет себе где надумает, абы заплатил на утро. Вон вам господин Тук — никуда не растворялся.

— А я видел, что его видел, а потом вдруг не увидел! — протвердил Полынник упрямо.

— А я говорю, что вышла ошибка! — повторил хозяин, подбирая поднос и собирая осколки посуды.

— Конечно ошибка! — сказал Фродо. — Никуда я не растворялся! Я здесь! Просто надо было перекинуться парой слов с Бродяжником.

Он выступил в свет очага, но от него отпрянули, почти все, в еще большем смятении. Объяснение, что упав он быстро отполз под столами, никого не удовлетворило. Почти все хоббиты и громадины из Пригорья сейчас же в негодовании удалились, не желая больше никаких развлечений. Один-двое, окинув Фродо мрачным взглядом, вышли переговариваясь между собой; гномы и двое-трое странных людей, что еще не ушли, наконец поднялись и стали прощаться с хозяином, словно не замечая ни Фродо, ни его товарищей. Вскоре остался один Бродяжник, сидевший, никем не замеченный, у стены.

Молочайс, как видно, расстроился не особо — должно быть прикинул, что дом его снова будет набит многими вечерами, пока сегодняшнюю головоломку не разберут на все косточки.

— Что ж это вы творите, сударь Накручинс? Посетителей мне распугали, посуду мне перебили?

— Прошу прощения! — сказал Фродо. — Уверяю вас, все вышло совершенно случайно. Самый прискорбный случай!

— Бывает, сударь Накручинс, бывает... Однако впредь, будь соберетесь покувыркаться, или фокусов потворить, или что там еще, то народ лучше упрежь известить — и меня главное. Мы тут, знаете, мало не доверяем всяким диковинам, чудесам всяким, коль понимаете, и нам врасплох такое тут не по нраву.

— Обещаю, господин Молочайс, что впредь ничего такого делать не буду. А сейчас пойду я, наверно, спать. Нам завтра рано в дорогу. Вы там приглядите чтобы пони были готовы к восьми?

— Сделаем! Только пока не ляжете, сударь Накручинс, хотел бы с вами перемолвиться, с глазу на глаз... Припомнил тут кое-что важное — надо поговорить... Надеюсь огорчения для вас не выйдет... Сейчас пригляжу тут за парой вещей, и забегу — с вашего позволения...

— Конечно! — сказал Фродо.

Но сердце у него упало. Интересно сколько еще бесед с глазу на глаз сегодня ему предстоит? И что в них откроется? Они что — тут все сговорились? Даже в круглой физиономии Молочайса стал крыться недобрый умысел.



Глава X

БРОДЯЖНИК



Фродо, Пин и Сэм вернулись в гостиную. Огонь в камине почти погас, царил мрак; Мерри не было. Только раздув уголья и подкинув поленьев хоббиты обнаружили, что с ними пришел и Бродяжник. Он спокойно сидел в кресле у двери.

— Привет! — воскликнул Пин. — Ты кто, и что тебе надо?

— Меня зовут Бродяжник. Ваш друг обещал мне разговор с глазу на глаз. Хотя, может быть, и забыл.

— Ты сказал, что я, может быть, кое-что узнаю, для пользы дела, — сказал Фродо. — Ну, и что скажешь?

— Кое-что, и больше того. Но за свою цену, понятно.

— В смысле? — сказал Фродо резко.

— Спокойно. В смысле таком — я расскажу что знаю, дам кое-какой хороший совет, и буду ждать награды.

— И какой же, скажите на милость?

Фродо решил, что попал в лапы мошеннику, и с неудовольствием подумал, что взял с собой совсем мало денег. Отдавать нельзя ни гроша, да и все что есть негодяю наверняка будет мало.

— По карману, — Бродяжник невесело усмехнулся, словно угадав мысли Фродо. — Только и всего — вы берете меня с собой, и я буду с вами пока не решу уйти.

— Ну да, — ответил Фродо с удивлением, но без особого облегчения. — Даже если я захочу кого-нибудь взять, так просто не соглашусь. А сначала разузнаю как следует — кто он такой и чем занимается.

— Отлично! — Бродяжник скрестил ноги и уселся удобнее. — Вроде снова начинаешь соображать, и это хорошо. А то был слишком уж в-голове-ветер. Очень хорошо! Я расскажу что знаю, а награду оставим на твое усмотрение. Может и рад будешь, расплатиться, когда послушаешь.

— Ну, давай тогда. Что знаешь?

— Слишком много чего. Слишком много страшного, — сказал Бродяжник мрачно. — Что до твоего дела... — он поднялся, подошел к двери, резко открыл ее и выглянул в коридор. — У меня тонкий слух, — продолжил он вполголоса. — Исчезать я, правда, не умею, но охотиться на диких пугливых тварей приходилось, и если захочу, могу сделать так чтобы меня не заметили. Так вот, сегодня вечером я был на Тракте, к западу от Пригорья. Вижу — четыре хоббита, спускаются со стороны Могильников. Повторять все что они говорили Бомбадилу, или друг другу, не стоит, но одна вещь меня заинтересовала. «Я — Накручинс, если надо будет назваться». Заинтересовала так, что я поехал за ними сюда. Как только они прошли, перебрался через ворота. У господина Торбинса, как видно, есть веская причина скрывать свое имя. И если так, мой совет ему и друзьям — быть еще осторожнее.

— Не вижу какое кому здесь дело до моего имени, — сказал Фродо сердито. — И все хочу узнать какое тебе. У господина Бродяжника, как видно, есть веская причина шпионить и подслушивать. И если так, мой совет — ее пояснить.

— Достойный ответ, — Бродяжник рассмеялся. — Но пояснение простое. Я поджидаю хоббита по имени Фродо Торбинс. И хотел найти его как можно быстрее. Я узнал, что он ушел из Хоббитании скрывая, хм, тайну — которая касается меня и моих друзей... Нет, не подумай чего такого! — воскликнул он когда Фродо поднялся из кресла, а Сэм вскочил с вызывающим видом. — Я сберегу эту тайну лучше чем вы. А беречь надо! — он сел прямо, оглядел хоббитов. — Следить за каждой тенью! — продолжил вполголоса. — Черные всадники уже были в Пригорье. В понедельник, говорят, один спустился Зеленым трактом, еще один появился позже, с юга.



Сидели и молчали. Наконец Фродо сказал Пину и Сэму:

— Можно было и догадаться — вспомнить только как нас встретил привратник... И хозяин, похоже, кое-что слышал. Не зря же он так тащил нас в залу? А мы-то какие дураки! Надо было сидеть себе здесь тихонько.

— Надо было, — Бродяжник кивнул. — Я бы вас удержал, если б смог. Но хозяин меня не пустил, и ничего не передал.

— Ты думаешь он...

— Нет, ничего такого про старика Бражника я не думаю. Он просто очень не любит непонятных бродяг вроде меня.

Фродо посмотрел на него с вопросом.

— Чем я с виду не какой-нибудь тать? — Бродяжник криво улыбнулся, глаза его загадочно блеснули. — Но, надеюсь, мы еще узнаем друг друга лучше... И тогда, также надеюсь, ты объяснишь что случилось в конце песни. После этого фокуса...

— Это было совершенно случайно!

— Не знаю... Случайно значит. После этого «случайно» вы теперь в большой опасности.

— Что теперь, что раньше... Я знал, что эти всадники за мной гонятся. Но теперь, похоже, они меня упустили и ушли.

— На это не рассчитывай, — сказал Бродяжник жестко. — Они вернутся. И их будет больше. Есть другие! Я знаю сколько их... Я знаю этих Всадников, — он смолк, глаза его блеснули жестко и холодно. — А здесь в Пригорье немало таких кому веры на грош. Билл Хвощ тот же. Имя у него здесь недоброе, народ у него бывает темный... Видели, наверно, в толпе — чернявый глумливый тип. Лип к одному южанину, потом вышли вместе, сразу после твоей «случайности». Эти южане не все ведь пришли по честному делу. А Хвощ — тот продаст что угодно кому угодно. Или подгадит просто потехи ради.

— И что́ этот Хвощ будет продавать, и при чем тут моя «случайность»? — спросил Фродо, по-прежнему словно не замечая намеков Бродяжника.

— Новости про тебя, что еще. Про твою песенку кое-кто послушает с большим интересом. После чего им вряд ли надо будет называть твое настоящее имя. Они будут знать его еще до утра, почти никаких сомнений. Этого хватит? Берите меня в провожатые, не берите — дело ваше. Но могу сказать, что между Мглистым и Хоббитанией я знаю все — исходил вдоль-поперек, за многие годы. Я старше чем выгляжу. Я могу пригодиться. С Тракта теперь придется уйти, после сегодняшнего вечерка... Всадники будут стеречь его днем и ночью. Из Пригорья ты, может быть, ускользнешь, и пройдешь день до заката. Но далеко не уйдешь. Они нападут в пустоши, где-нибудь в глухом месте, где помощи тебе не будет. Хочешь чтобы они тебя настигли? Они — сам ужас!

Хоббиты посмотрели на него, и с удивлением увидели, что лицо его исказилось будто от боли, а ладони вцепились в подлокотники кресла. Комната застыла в тишине, огонь едва теплился. Бродяжник сидел, глядя невидящими глазами, словно вспоминая что-то давнее, или вслушиваясь в далекие звуки ночи.

— Так вот, — продолжил он, проведя рукой по лбу. — Я, наверно, о твоих охотниках знаю больше чем ты. Ты их боишься, но боишься не так, как надо. Завтра придется бежать — сумеешь? А Бродяжник может провести тебя тропами что ведомы не всякой ноге... Берешь его?

Опустилась тяжелая тишина. Фродо, в сомненье и страхе, не отвечал. Сэм хмурился, смотрел на хозяина, наконец не выдержал:

— С вашего позволения, сударь, я скажу — нет! Вот, значит, этот Бродяжник — предупреждает и велит стеречься. И я скажу — да, только давайте с него и начнем. Сам он из Глуши, а я ничего хорошего про таких не слыхал. Он что-то знает, видать ясно, но знает больше чем надо. Так вот с чего нам его брать-то — чтобы завел куда-нибудь в глухое место? Где помощи нам не будет, как сам говорит.

Пин заерзал на стуле. Бродяжник, не ответив Сэму, устремил на Фродо пристальный взгляд. Тот поймал этот взгляд и отвел глаза.

— Нет, я так не думаю, — проговорил он. Ты ведь совсем не такой как с виду. Начал говорить — как пригорянин, а теперь и голос другой. Но Сэм все же прав, вот в чем — почему ты предупреждаешь чтобы мы стереглись, а сам просишь поверить на слово? Почему ты сам не сам? Кто ты такой? Что ты на самом деле знаешь — про мои дела? И откуда ты это знаешь?

— Урок осторожности усвоен хорошо, — Бродяжник усмехнулся мрачно. — Только осторожность — это одно, а нерешительность — другое. Сами до Раздола вы никогда не дойдете, и довериться мне — ваш единственный шанс. Ты должен решиться. На вопросы твои, не на все, я отвечу — если решиться это поможет... Только толку, если ты до сих пор не веришь? Впрочем...



В дверь постучали. Явился Молочайс со свечами; за ним стоял Ноб с ведрами горячей воды. Бродяжник отступил в темный угол.

— Пришел вот доброй ночки вам пожелать, — хозяин поставил свечи на стол. — Ноб! Воду в спальни! — он захлопнул дверь. — Вот так оно и бывает, — начал он помешкав и со встревоженным видом. — Коль что из-за меня и вышло, уж простите великодушно. Но там одно, тут другое, сами знаете, а я человек занятой... Да еще неделька тут удалась — то одно, то другое, все из головы и вышибло, как говорится... Надеюсь вот не поздно еще... Видите ли, было мне велено поджидать хоббитов из Хоббитании, и одного по имени Фродо Торбинс.

— А я-то при чем? — отозвался Фродо.

— Ну, вам лучше знать, — сказал трактирщик понимающе. — Я-то вас не выдам. Только сказано было, что Торбинс этот явится под именем Накручинс, и даны были приметы, такие что очень под вас подходят, как бы сказать.

— Да? Опишите, раз так! — прервал его Фродо опрометчиво.

— Крепенький малый, краснощекий, — произнес Молочайс торжественно.

Пин фыркнул, Сэм насупился.

— «Сильно, Брага, это тебе не поможет — хоббиты большинством такие. Но этот повыше, и чуть светлее, и с раздвоенным подбородком, бойкий такой, глаза сверкают». Извините, конечно, но это он так сказал, не я.

— Он так сказал? — переспросил Фродо нетерпеливо. — Он — это кто?

— А, он — это Гэндальф, коль знаете кто такой... Говорят маг, но он мой добрый приятель, маг или не маг, только теперь не знаю что скажет, будь снова увидимся... Сквасит мне пиво, меня превратит в колоду — не удивлюсь, заводится с пол-оборота... Только сделанного не воротишь.

— Ну, и что же вы сделали? — Фродо начинал терять терпение от копотливых мыслей хозяина.

— О чем бишь я? — тот задумался, щелкнул пальцами. — Ах, да! Старина Гэндальф. Месяца три назад, заходит прямо ко мне, без стука. «Брага, — говорит, — утром ухожу, сделаешь кое-что?» Только скажи, говорю. «Спешу, — говорит, — и сам не успеваю, а нужно отправить в Хоббитанию письмо, у тебя есть кто-нибудь, с кем можно послать, чтобы надежный?» Найду, говорю, завтра, может быть, или послезавтра. «Найди завтра», — говорит, и вручает письмо. Адрес вполне понятный, — хозяин достал из кармана письмо и зачитал адрес, неспешно и с важным видом (он гордился своей репутацией грамотного человека): — Господину Фродо Торбинсу, Торба-на-Круче, Норгорд, Хоббитания.

— Письмо мне — от Гэндальфа! — воскликнул Фродо.

— А! — Молочайс кивнул. — Значит по-настоящему вас звать Торбинс?

— Это так, а вы сейчас же отдайте письмо, и объясните почему его не отправили. Вы ведь за этим пришли, надо думать? Долго же собирались.

Бедный хозяин разволновался.

— Вы правы, сударь, правы, уж простите великодушно... До смерти боюсь — что скажет Гэндальф, будь какая беда выйдет? Но я-то не нарочно! Я его спрятал, потом никого не нашел, кто в Хоббитанию назавтра бы ехал, и напослезавтра, а из моих никого отпустить нельзя было... А потом то одно, то другое, так из головы и вышибло, я человек занятой... Сделаю все что смогу, исправить-то, а будь чем надо помочь — только скажите, да и так обещал Гэндальфу, кроме письма... «Брага, — он мне, — этот мой друг из Хоббитании — он может прийти совсем скоро, и не один. Зваться будет Накручинсом. Имей в виду! И вопросов не задавай. Будь он сам без меня, то может попасть в беду, и надо будет помочь. Сделай все что можешь, а за мной не пропадет», — говорит. И вот они вы, а беда за порогом, похоже.

— Вы про что?

— Да эти черные, — Молочайс понизил голос. — Ищут Торбинса, и хоббитом буду коль подобру спрашивали. Дело в понедельник было... Собаки скулят и воют, гуси галдят и гогочут — жуть какая-то, честное слово, Ноб прибегает — у дверей, мол, двое черных, спрашивают хоббита по имени Торбинс, у самого — волосы дыбом. Я черным — проваливайте, мол, и дверью хлоп, а они всю дорогу до Арчета все то же везде про Торбинса. И еще этот следопыт, Бродяжник, — тоже со своими вопросами, так к вам и лез, пока вы тут с ужином, так и лез.

— Так и лез! — сказал вдруг Бродяжник и выступил из темноты. — И пусти ты его, Бражник, многой беды не случилось бы.

Хозяин от удивления подпрыгнул.

— Ты! Вечно ты откуда-то выскочишь! Что сейчас-то надо?

— Он здесь с моего позволения, — сказал Фродо. — Пришел предложить помощь.

— Ну, вам оно, может, виднее, — Молочайс посмотрел на Бродяжника с недоверием, — только на вашем месте я б со Следопытом не связывался.

— А с кем бы тогда? — Бродяжник усмехнулся. — С жирным кабатчиком, который свое имя-то помнит только потому, что на него орут день напролет? В «Пони» им не остаться, и домой нельзя. У них впереди долгий путь. Ты что — поедешь с ними и раскидаешь Всадников?

— Я? Чтоб я — из Пригорья? Ни за какие деньги! — хозяин не на шутку перепугался. — А почему не остаться-то, сударь Накручинс, хоть на малое время? Что все это вообще такое? Что всем этим черным-то нужно? И откуда они свалились, интересное дело?

— Простите, но не все могу объяснить, — сказал Фродо. — Я устал, и голова пухнет, а история длинная... Но если вы собираетесь мне помочь, то должен предупредить — пока я здесь, в вашем доме, вы тоже в опасности. Эти Черные всадники... Я не уверен, но думаю... Боюсь, что они...

— Они из Мордора, — сказал Бродяжник глухо. — Из Мордора, Бражник. Если ты понимаешь что это значит.

— Спаси и сохрани! — Молочайс побледнел; название ему было явно известно. — На моем веку в Пригорье хуже новостей не было!

— Не было, — Фродо кивнул. — Вы все еще согласны помочь?

— Еще как, и еще больше! Только не знаю что толку от меня и таких против... Против... — он запнулся.

— Против Тьмы с Востока, — закончил Бродяжник тихо. — Много чего, Бражник, не сделаешь, но поможет каждая мелочь. Можешь, например, оставить господина Накручинса на ночь, а имя «Торбинс» забыть — пока он не уйдет подальше.

— Это запросто! Только они, боюсь, узнают, что он здесь, и без меня, сами... Вот жаль-то, что господин Торбинс нынче так показался, не сказать хуже... Про господина Бильбо здесь давно слышали-переслышали, Ноб и тот, видать, о чем-то смекнул, тугодум, а тут в Пригорье найдется народ что побыстрее соображает.

— Осталось надеяться, что Всадники пока не нагрянут, — сказал Фродо.

— Надеюсь так, конечно... Но будь они сто раз призраки, просто так в «Пони» им не пробраться, до утра спите спокойно! Ноб слова не скажет, и пока я сам на ногах, никакой всадник в мою дверь не пролезет. Я со своими сегодня покараулю, а вам лучше поспать — будь получится.

— Только разбудите нас на рассвете! В любом случае! Нам надо выехать как можно раньше. Завтрак пол-седьмого, пожалуйста.

— Хорошо! Прослежу. Доброй ночи, господин Тор... Накручинс, простите. Доброй ночи, господин... Вот тебе раз, а где сударь ваш Брендизайк?

— Не знаю, — Фродо вдруг взволновался. Про Мерри они совсем забыли, а было уже поздно. — Боюсь он на улице! Говорил что-то насчет «глотнуть свежего воздуха».

— Да уж, за вами глаз да глаз только, вы как на пикник прогуляться! Надо идти, быстрей запереть двери, но распоряжусь чтобы вашего друга впустили, когда придет, а то вообще пошлю Ноба, чтобы его поискал... Доброй ночки вам всем!

Молочайс наконец вышел, окинув Бродяжника очередным исполненным подозрения взглядом и качнув головой. Шаги его в коридоре удалились и стихли.



— Ну? — Бродяжник нарушил молчание. — Когда будешь открывать письмо?

Фродо внимательно осмотрел печать — вроде бы да, печать Гэндальфа, — сломал. Внутри твердым изящным почерком мага бежал текст:


«Гарцующий пони», Пригорье

Равноденствие, год в Хоббитании 1418-й


Дорогой Фродо,

Меня настигли дурные вести. Должен уехать немедленно. Ты быстрее выбирайся из Торбы, и чтобы самое позднее к концу июля в Хоббитании тебя не было. Вернусь как только смогу; если тебя не будет, поеду вслед. Поедешь через Пригорье — оставь для меня известие. Хозяину (Молочайсу) доверять можно. На Тракте можешь встретить моего друга — худой, высокий, темноволосый, зовут (некоторые) Бродяжником. Наше дело он знает, и тебе поможет. Иди в Раздол. Там, надеюсь, встретимся снова. Не приду — совет тебе даст Элронд.


Твой, в спешке

Гэндальф


К слову: больше не надевай его, ни в коем случае! Ночью не двигайтесь!

Еще к слову: убедись, что Бродяжник настоящий. На дорогах много не поймешь кого. По-настоящему его зовут Арагорн.


Не всякое злато ярко блестит,

не всякий пропал кто блуждает;

глубоких корней мороз не сразит,

и древнее — крепко, не увядает.


Распустится в пепле новый цветок,

из тени появится пламя;

и вновь откуют разбитый клинок,

и вновь королем отверженный станет.


И еще к слову: надеюсь Молочайс отправил письмо сразу. Человек достойный, только память — старый чулан, нужная вещь всегда завалена хламом. Если забудет — сделаю из него суп.

Удачи!


Фродо прочел письмо про себя, затем передал Пину и Сэму.

— Да, заварил кашу старина Молочайс, — сказал он. — Сделать из него суп — и поделом... Получи я это письмо вовремя — были б сейчас в Раздоле, живы-здоровы... Но что случилось с Гэндальфом? Пишет — будто собирается шагнуть в огонь.

— Он много лет идет сквозь огонь, — Бродяжник кивнул.

Фродо обернулся и посмотрел на него задумчиво, припомнив «еще к слову» Гэндальфа.

— Почему ты сразу не сказал, что друг Гэндальфа? Меньше бы времени зря потратили.

— Меньше бы? Мне кто-нибудь разве поверил бы, до сих пор? Про это письмо я ничего не знал. Знал только, что должен уговорить тебя довериться без доказательств. Я в любом случае не собирался выкладывать про себя все сразу. Сначала надо было тебя узнать, убедиться, что ты — это ты. Враг ставил мне немало ловушек... Как только я разобрался, то был готов рассказать все о чем спросишь. Только, надо признаться, — он усмехнулся загадочно, — я надеялся, что приглянусь и сам по себе... Когда за тобой охота, иногда устаешь от недоверия, и тянешься к дружбе... Впрочем, вид у меня, наверно, к дружбе не располагает.

— Да уж — во всяком случае с первого взгляда, — Пин, дочитавший письмо Гэндальфа, с облегчением рассмеялся. — Только у нас в Хоббитании говорят: «Не видом пригож, а делом хорош». Мы сами, наверно, будем не лучше, если поваляемся пяток дней в колючках и канавах.

— Чтобы стать похожим на Бродяжника, придется побродить по Глуши не пяток дней, не пяток недель, и не пяток лет. И вы прежде погибнете — если только не сделаны из чего что крепче чем кажется.

Пин смолк, но Сэм не успокоился, и смотрел на Бродяжника по-прежнему с недоверием.

— А почем знать, что ты — тот самый Бродяжник, про которого Гэндальф? Пока письма не было, ты про Гэндальфа ни гу-гу. А никак ты переодетый шпион, почем знать, — пытаешься нас с собой уманить? Прибил настоящего, одежду забрал. Что скажешь?

— Скажу, что ты парень упорный. Только, боюсь, мой ответ тебе, Сэм Гэмжи, будет такой. Убил бы я настоящего Бродяжника — то тебя бы смог и подавно. И так бы уже и сделал, и всех этих разговоров не разводил. Если бы я охотился за Кольцом, оно уже было б моим!

Он встал, и словно бы вырос. Глаза его пронзили блеском, острым и властным. Откинув плащ, он положил руку на рукоять меча, который висел у него на боку. Хоббиты боялись пошевелиться. Сэм сидел открыв рот и смотрел на Бродяжника.

— Но, к счастью, я настоящий Бродяжник, — тот посмотрел на них сверху вниз, и лицо его смягчилось улыбкой. — Я Арагорн, сын Араторна, и если, ценой жизни или смерти, смогу вас спасти — я это сделаю.



Надолго замолчали. Наконец Фродо нерешительно заговорил.

— Я поверил, что ты друг, еще до письма. Ну, или мне так хотелось... Ты сегодня нагнал на меня страху, не раз. Но то был другой страх, не такой как от слуг Врага. Ну, или мне так показалось... Они бы ласку напоказ, а иное про запас, если понимаешь.

— Понимаю, — Бродяжник рассмеялся. — У меня ласка про запас, а напоказ иное — так? Не всякое злато ярко блестит, не всякий исчезнет блуждая.

— Так это стихи про тебя? То-то я не мог понять про что они. А откуда ты знаешь, что они в письме — ты ведь письмо-то не видел?

— Я и не знал. Но я — Арагорн, а стихи связаны с этим именем, — Бродяжник достал меч, и хоббиты увидели, что клинок был сломан в локте от рукояти. — Толку от него мало, да Сэм? Но недалеко время когда его откуют заново.

Сэм не ответил.

— Ладно, с позволения Сэма на том и решим. Бродяжник поведет вас. Дорога завтра будет нелегкая. Даже если нам дадут спокойно уйти из Пригорья, то уйти без любопытных глаз не дадут — нечего и надеяться. Но я постараюсь затеряться как можно быстрее. Кроме Тракта, я знаю пару-другую дорог — как отсюда убраться. А собьем погоню — тогда на Заверть.

— Заверть? — переспросил Сэм. — А это что?

— Гора, к северу от Тракта, примерно на полпути Раздолу. С нее отлично все видно, и там получится осмотреться. Гэндальф, если идет за нами, пойдет туда. И за ней дорога станет труднее. Опасность со всех сторон, только выбирай.

— Когда ты в последний раз видел Гэндальфа? — спросил Фродо. — Ты знаешь где он? Что делает?

Бродяжник потемнел лицом.

— Не знаю. Весной мы вместе пришли на запад. Я часто стерег ваши границы, последние несколько лет, когда он бывал где-нибудь занят. Он их никогда не оставлял без присмотра. Последний раз мы виделись первого мая, у Сэмова брода, на Брендивине, внизу. Он сказал, что ваше дело в порядке, и что ты выходишь в Раздол в конце сентября. Он смотрел за тобой, так что я ушел по своим делам. И очень напрасно — у него что-то случилось, а меня рядом не было.

Это меня тревожит, и первый раз с тех пор как я его знаю. Если он не пришел сам, то должен был нас известить. Когда я вернулся, уже давно, новости были плохие. Повсюду шел разговор, что Гэндальф исчез, и что появились Всадники. Мне это сказали эльфы Гилдора. Позже они сообщили, что ты вышел из дома, а чтобы затем вышел из Зайкови — об этом нигде ничего. И я караулил Восточный тракт, в оба глаза.

— Думаешь Черные всадники как-то при чем? В смысле, что Гэндальф пропал?

— Не знаю что могло его задержать. Только сам Враг. Но не отчаивайся! Гэндальф гораздо больше велик чем вы, хоббиты, представляете. Вы-то, в общем, и видели только его безделушки... Но это вот наше дело — его величайшая цель.

Пин зевнул.

— Простите, но я устал до смерти. Страхи страхами, но мне надо в кровать, иначе усну где сижу. Где этот болван Мерри? Не хватало еще вылезать в темень, его искать — это уж слишком!

В этот момент донесся грохот дверей; по коридору простучали шаги. В комнату ворвался Мерри, в сопровождении Ноба. Он поспешно захлопнул дверь и привалился к ней спиной. Он никак не мог отдышаться; все в беспокойстве обернулись к нему, и наконец он произнес, задыхаясь:

— Я видел их, Фродо!.. Видел!.. Черные всадники!..

— Черные всадники? — воскликнул тот. — Где?

— Здесь! В деревне! Я сидел тут целый час. Вы не возвращались, и я пошел прогуляться. Потом вернулся, стою почти под фонарем, смотрю на звезды. Вдруг — по коже мурашки! Чувствую — подползает какая-то жуть! Вижу — словно дыра черная, во мраке через дорогу, как раз где свет от фонаря кончается. Появилась — и шнырь во мрак, и ни звука. Лошади не было.

— Во мрак куда? — спросил Бродяжник резко.

Мерри вздрогнул, заметив теперь чужого.

— Продолжай! — успокоил Фродо. — Это друг Гэндальфа. Объясню позже.

— Дальше по Тракту, потом на восток, — продолжил Мерри. — Я попытался за ним. Оно, конечно, почти сразу исчезло, а я свернул и прошел до последнего дома.

Бродяжник посмотрел на Мерри с удивлением.

— У тебя храброе сердце. Только это было глупо!

— Не знаю... Это было ни храбро, ни глупо. Я просто ничего не смог сделать! Меня будто куда-то тянули. В общем, иду, иду, и вдруг слышу голоса, у ограды. Один бормочет, другой шепчет, или шипит даже. Я не разобрал ни слова, а ближе подобраться не смог — затрясло. Потом стало страшно. Поворачиваю назад, и только думаю дергать домой, как что-то появляется сзади, и я... В общем, падаю.

— Я его нашел, сударь, — вставил Ноб. — Хозяин выслал меня поискать с фонарем. Сначала я к Западным воротам, потом назад, к Южным. Прям у дома Билла Хвоща смотрю — что-то на Тракте такое. Точно не скажу, но вроде как двое наклонились над чем-то, и поднимают. Я: «Караул!» — и туда. Подбегаю — никого. И один господин Брендизайк на обочине, будто уснул. Трясу, а он мне «Я, — говорит, — будто как в омут упал». И сам как не свой. И только его подниму — он на ноги, и стрелой назад, в «Пони».

— Боюсь так и было, — Мерри кивнул. — Хотя что говорил — не помню... И еще мне привиделся жуткий сон, только его тоже не помню... Я словно на куски рассыпался. Что такое на меня нашло — не знаю.

Я знаю, — сказал Бродяжник. — Черное дыхание! Всадники, должно быть, оставили лошадей за оградой, и вернулись через Южные ворота. И знают теперь все новости — побывали у Билла Хвоща. И тот южанин был тоже, скорее всего, шпион. В общем, ночью будут дела, не успеем уехать.

— Какие дела? — спросил Мерри. — Они нападут на «Пони»?

— Нет, это вряд ли. Они здесь пока не все. И в любом случае — они так не делают. Их сила — во тьме и глуши. На дом где свет и много людей они открыто не нападут, пока не отчаются. Или пока у нас впереди долгий путь по Эриадору... Их сила в страхе, и в Пригорье кое-кто уже попался им в лапы. Теперь они толкнут этих несчастных на темное дело — Хвоща, еще кое-кого из чужих — привратника, может быть, тоже. С этим у них был разговор у Западных, в понедельник. Я наблюдал. Когда они ушли, он был белый и трясся.

— Враги, похоже, везде и везде вокруг, — сказал Фродо. — Что делать?

— Спать здесь, по спальням не расходиться! Они наверняка узнали где спальни. В хоббичьих спальнях окна у самой земли и выходят на север. Все остаемся здесь, и запираем окна и дверь. Только сначала мы с Нобом сбегаем за вещами.

Пока Бродяжника не было, Фродо быстро рассказал Мерри обо всем что случилось после ужина. Мерри все еще перечитывал письмо Гэндальфа и соображал, когда Бродяжник и Ноб вернулись.

— Значит так, господа гости, — сказал Ноб. — Я там взворошил одеяла, и в каждую кровать подсунул по диванному валику. Еще взял бурый такой коричневый коврик — точь-в-точь ваша голова получилась, господин Тор... Накручинс, сударь, — закончил он с ухмылкой.

Пин рассмеялся.

— Ну прямо как в жизни! А что будет когда они обнаружат весь маскарад?

— Увидим, — сказал Бродяжник. — Будем надеяться, что до утра продержимся.

— Доброй вам ночки, — попрощался Ноб и ушел на свой пост — караулить входную дверь.

Мешки и одежду сгрудили на полу. К дверям подкатили кресло, окно закрыли. Выглянув Фродо увидел, что ночь по-прежнему ясная; над Горой плыл сияющий Серп. Он закрыл и задвинул засовом тяжелые внутренние ставни, собрал занавески. Бродяжник подложил дров в камин и задул свечи.

Хоббиты улеглись на одеяла, ногами к огню, он устроился в кресле у двери. Немного поговорили — у Мерри нашлась пара вопросов.

— Корова к Луне сиганула прыжком, — смеялся про себя Мерри, заворачиваясь в одеяло. — Очень смешно, Фродо! Жаль меня не было, посмотреть... Почтенные пригоряне языки теперь будут сто лет чесать.

— Пожалуй, — Бродяжник усмехнулся.

После этого все замолчали, и хоббиты один за другим погрузились в сон.



Глава X

КЛИНОК ВО ТЬМЕ



Пока они готовились ко сну в трактире в Пригорье, Зайковь окутала тьма. Туман лег по оврагам и по берегу Брендивина. Дом в Кричьей балке стоял окутанный тишиной. Толстик Болжир осторожно открыл дверь, выглянул. Ему было страшно, и весь день становилось только страшнее. Он не мог толком ни отдохнуть, ни отправиться спать — в недвижном воздухе таилась угроза. Всмотревшись во мрак, он увидел как под деревьями двинулась черная тень. Ворота открылись, затем беззвучно закрылись. Толстика охватил ужас. Он отпрянул назад, и минуту, дрожа, стоял в прихожей. Затем закрыл и запер дверь.

Ночь сгущалась. Послышался перестук копыт — по просеке кто-то осторожно вел лошадей. У ворот звук затих, во двор проникли три черные тени — словно призраки ночи крались через сад. Одна направилась к двери, две другие стали по углам дома; они стояли там, недвижные словно камни. Медленно тянулась ночь. Дом и деревья словно бы что-то ждали, затаив дыхание.

Листья чуть шелохнулись, где-то далеко пропел петух. Холодный предрассветный час проходил. Тень у двери сдвинулась. В безлунной беззвездной мгле блеснул обнаженный клинок — будто из ножен скользнул луч ледяного света. Раздался удар — мягкий, но тяжелый; дверь содрогнулась.

— Отворить, именем Мордора! — воззвал пронзительный страшный голос.

От второго удара дверь подалась и рухнула — доски сломаны, замок сорван. Черные тени скользнули внутрь.

И тут, неподалеку в деревьях, прозвенел горн. Он пронзил ночь будто огонь на вершине горы.


ВСТАВАЙ! НАПАСТЬ! ОГОНЬ! ВРАГИ! ВСТАВАЙ!


Толстик Болжир не сидел сложа руки. Завидев как по саду крадутся черные тени он понял, что должен либо бежать, либо погибнуть. И он побежал, черным ходом, через сад, полями. Пробежав больше мили до ближайшего дома, он упал на крыльце.

— Нет, нет, нет! — восклицал он. — Нет, это не я! У меня его нет!

О чем он бормочет разобрались не сразу, но наконец поняли, что в Зайкови враг, нашествие из Ветхого бора. И времени терять больше не стали.


НАПАСТЬ! ПОЖАР! ВРАГИ!


Брендизайки трубили в старинный рог, трубили сигнал не звучавший сто лет — с тех пор как Гиблой зимой, когда Брендивин стал целиком, явились белые волки.


ВСТАВАЙ! ВСТАВАЙ!


Вдалеке послышались ответные горны. Тревога распространялась. Черные тени бежали из дома. На порог упал хоббичий плащ. По просеке застучали копыта, и, собираясь в галоп, загремели удаляясь во тьму. Повсюду в Балке звучали горны, звенели голоса, били шаги. Черные всадники шквалом неслись на север, к Воротам. Пусть мелкий народец трубит! Саурон займется ими потом. Сейчас же у них иная задача — дом пуст, Кольцо ускользнуло. Они разметали у Ворот стражу, и больше в Хоббитании не появлялись.



В ранний час Фродо очнулся от глубокого сна — словно его потревожил звук, или чье-то присутствие. Бродяжник сидел настороженно в кресле; глаза его сверкали в огне очага, который трещал свежим топливом и ярко горел. Сидел он молча и неподвижно.

Фродо вскоре снова уснул. Но сон его снова встревожил шум ветра и быстрый дробот копыт. Вокруг трактира, казалось, закружил ветер, и дом трясся; вдали неистово трубил горн. Фродо открыл глаза, и услышал во дворе громкий крик петуха. Бродяжник раздвинул занавески и с лязгом растворил ставни. В комнату хлынул серый рассвет и холодный воздух.

Затем разбудил остальных, и они прошли в спальни. Когда увидели что там творится, оставалось только порадоваться тому, что послушались его совета. Окна были взломаны и болтались на петлях, занавески хлопали в ветре; постели — разворочены, валики — порваны и разбросаны по полу, коричневый коврик — изодран в клочья.

Бродяжник немедленно ушел за хозяином. Бедняга Молочайс, заспанный и перепуганный, утверждал, что за ночь едва сомкнул глаз, но не слышал ни звука.

— Ничего такого на моем веку не случалось! — восклицал он, в ужасе воздевая руки. — Чтобы гостям нельзя было спать у себя в постелях! Чтобы портили такие хорошие валики! И куда катимся?

— В темные времена, — сказал Бродяжник. — Но сейчас тебя, может быть, оставят в покое, только от нас избавишься. А мы сейчас же уходим. Насчет завтрака не переживай — глотнем-пережуем на ходу. Упакуемся через пару минут.

Хозяин умчался — распорядиться чтобы пони были готовы, и принести что-нибудь «пережевать». И очень скоро вернулся, растерянный. Пони исчезли! Ночью конюшни кто-то взломал, и все звери исчезли, и не только Меррины пони — исчезли все лошади до одной.

Новостью Фродо был просто убит. Как теперь добираться до Раздола, пешком, с конным врагом по следу? С таким же успехом можно отправиться на Луну. Бродяжник с минуту сидел молча, поглядывая на хоббитов, словно оценивая их силы и храбрость.

— Все равно на пони от конников не спасешься, — сказал он наконец задумчиво, словно угадав мысли Фродо. — Да и вообще не много быстрее чем на ногах. Во всяком случае моей дорогой. Я, так или так, собирался идти пешком. Вопрос — с едой. Отсюда до Раздола можно рассчитывать только на то что возьмем. И взять надо с запасом — можем и задержаться, и кру́гом уйти, далеко в сторону. Сколько унесете на спинах?

— Сколько надо, — сказал Пин так будто ему все нипочем, хотя сердце его упало.

— Я могу за двоих! — сказал Сэм вызывающе.

— Нельзя ли что-то придумать, господин Молочайс? — спросил Фродо. — Достать пару пони в деревне? Или даже одного, для поклажи? Взять на время вряд ли получится, но мы, может быть, его бы купили... — добавил он с сомнением, соображая хватит ли денег.

— Вряд ли, — сказал хозяин уныло. — Два-три верховых что были в Пригорье у меня и стояли, а теперь вон их нет... Все другое зверье — лошади, пони тяглые, кого там еще — тех в Пригорье всего ничего, и на продажу те не пойдут. Но что могу сделаю, изыщу Боба и отправлю сведать, вот прямо сейчас.

— Да, — одобрил Бродяжник нехотя. — Отправь пожалуй... Одного-то пони, боюсь, добывать придется. Но тогда нечего и думать выйти рано и незаметно. Это все равно, что в походный рог протрубить. Такой расчет у них, конечно, и был.

— Есть кроха утешения, — сказал Мерри. — И даже больше чем кроха, надеюсь. Пока будем ждать, можно позавтракать — и как следует. Пошли ловить Ноба!



Задержались в конце концов больше чем на три часа. Боб вернулся с докладом что ни пони, ни лошади по соседству достать нельзя, ни за какие деньги. Кроме одного — у Билла Хвоща есть пони, которого он, возможно, продаст.

— Бедная старая голодная животина, — сообщил Боб. — И меньше чем втридорога не отдаст, по вашей нужде-то, я уж Хвоща знаю.

— Билл Хвощ? — переспросил Фродо. — Тут никакого подвоха? Эта животина не удерет назад, со всей нашей поклажей? Или поможет нас выследить, или еще что?

— Вряд ли, — сказал Бродяжник. — Не могу представить чтобы к нему что-то вернулось, однажды удрав. Думаю просто любезному господину Хвощу явилась напоследок мысль — урвать еще клок, со всего дела. Риск другой — бедная животина, наверно, на последнем издыхании... Но выбора, похоже, нет. Что он за нее просит?

Билл Хвощ запросил двенадцать серебряков — как есть по меньшей мере втрое больше здешней цены. Пони был костлявый, изголодавшийся, забитый, но издыхать пока не собирался. Молочайс заплатил сам, и предложил Мерри еще восемнадцать монет, в возмещение за пропавших животных. Человек он был честный, и, по пригорянским меркам, зажиточный, хотя потеря тридцати монет была для него ударом нелегким; а от того, что на всей беде нажился Билл Хвощ, удар становился еще тяжелее.

Но в итоге он не остался внакладе. Оказалось, что украли на самом деле только одного коня; остальных просто свели, или они сами разбежались в ужасе, и потом отыскались в разных уголках Края. Насовсем удрали только Меррины пони; в конце концов (сообразив как следует) они отправились назад на поиски Пончика. О них позаботился Том Бомбадил, и недостатка ни в чем у них не было. Когда же до него дошли вести о пригорянских событиях, он отослал их назад Молочайсу, который, таким образом, заполучил пятерку отличных пони по очень достойной цене. В Пригорье им пришлось поработать, но Боб заботился о них как надо, так что в общем им повезло — избежали опасной темной дороги. Но и в Раздоле не побывали.

Ну, а пока что хозяин знал только одно — так или иначе, но денежки ухнули. Да и других забот хватило. Когда прочие гости проснулись и узнали о нападении на трактир, поднялся страшный переполох. Путники-южане потеряли несколько лошадей, и теперь в полный голос обвиняли хозяина. Пока не выяснилось, что некто из их числа ночью исчез тоже, и никто иной как косоглазый дружок Билла Хвоща. Подозрение сразу пало на него.

— Якшаетесь с конокрадом, привели ко мне в дом, — возмущался господин Молочайс, — так извольте сами оплатить убыток, и нечего на меня рот разевать! Идите спросите Хвоща, куда ваш красавчик-дружок провалился!

Однако оказалось, что дружбу тот ни с кем не водил, и когда к ним пристроился — никто вспомнить не мог.



После завтрака хоббитам пришлось перепаковать мешки, сложив отдельно новый запас на тот лишний путь который теперь грозил. Когда наконец тронулись, было без малого десять. К тому времени Пригорье гудело как потревоженный улей. Фокус с исчезновением Фродо, Черные всадники, ограбление конюшен, да еще Бродяжник-Следопыт, который прибился к этим загадочным хоббитам, — история которой хватит на множество скучных лет. Большинство селян из Пригорья и Подроста, а многие даже из Росточи и Арчета, столпились на Тракте поглазеть как путешественники уедут. Постояльцы торчали в дверях и высовывались из окон.

Бродяжник передумал — решил уйти из Пригорья по главной дороге. Уходить сразу в сторону значило теперь испортить все еще больше; половина толпы увяжется — узнать что у них на уме, и приглядеть чтобы ни к кому не залезли.

Распрощались с Нобом и Бобом, расстались с хозяином, осыпав того благодарностями.

— Надеюсь до лучших времен, — сказал Фродо. — Очень хотелось бы у вас погостить немного, в тишине и спокойствии...

Тронулись в путь, встревоженные и понурые, у всех на глазах. Не всякий взгляд был приветлив, и не всякое слово. Но Бродяжника большинство пригорян, похоже, боялись, и те на кого он смотрел умолкали и отходили. Он шагал впереди вместе с Фродо; за ними шли Мерри и Пин; замыкал шествие Сэм, ведя в поводу пони, которого загрузили насколько хватило совести. Тот, однако, уже сейчас смотрел веселее, словно радуясь такой перемене в судьбе. Сэм задумчиво жевал яблоко. Яблок у него был целый карман — прощальный гостинец от Ноба и Боба.

— Идти — так с яблочком, присесть — так с трубочкой, — сказал он. — Только, видать, что яблочка, что трубочки скоро не станет.

Хоббиты не обращали внимания на любопытные головы, которые высовывались из дверей, или выглядывали из-за изгородей и заборов. Когда подошли к дальним воротам, Фродо увидел темный неухоженный дом за изгородью, последний в поселке. В окне мелькнуло желтоватое лицо с хитрыми косыми глазами.

«Значит да, здесь он и прячется, тот южанин, — подумал он. — Точно гоблин, больше чем наполовину».

Через изгородь на них нахально глазел еще один тип — чернобровый, с темными презрительными глазами; большой рот скривился в ухмылке. Тип курил короткую черную трубку. Когда они подошли, он вытащил трубку и сплюнул.

— Утречка доброго, долгоногий! Ранехонько ты в дорогу. Дружков наконец раскопал?

Бродяжник кивнул, но не ответил.

— Вам тоже доброго, мелюзга! — обратился он к остальным. — Вы, я мыслю, вникаете с кем спознались? Это ж Бродяжник Ни-кола-ни-двора! Его еще не так называют, слыхал я... Ночью ртом не зевайте! А ты, Сэмчик, смотри полегче с моим стариком! Тьфу! — он сплюнул еще раз.

Сэм обернулся.

— А ты, Хвощ, спрячь свою поганую харю, а то больненько будет.

Пущенное молнией яблоко шлепнуло того точно в нос. Он пригнулся, но поздно; из-за изгороди раздались проклятия.

— Испортил хорошее яблоко, — сказал Сэм сожалением и зашагал дальше.



Наконец поселок остался позади. Последние детишки и праздные зеваки устали, и у Южных ворот развернулись назад. Пройдя ворота, путники держались Тракта еще несколько миль. Он забрал влево, кру́гом вдоль подножья Горы направляясь к востоку, и затем стал быстро спускаться вниз вглубь лесов. Слева, на отлогих южных склонах Горы, виднелись дома и хоббичьи норы Подроста; снизу, из глубокой балки к северу от Тракта, поднимались дымки — там была Росточь. За ней в лесах скрывался Арчет.

Когда Тракт еще немного прокатился вниз, а Гора бурой грудой осталась выситься позади, они вышли к узкой тропе, уводившей на север.

— Отсюда пойдем скрытно, — сказал Бродяжник.

— Не «напрямик», надеюсь, — отозвался Пин. — Последний раз мы пошли напрямик — чуть не пропали.

— Тогда с вами не было меня, — Бродяжник рассмеялся. — У меня все «напрямик», долго ли, коротко, ведут куда надо.

Он оглядел Тракт. Никого не было, и он быстро повел хоббитов вниз, в заросшую лесом долину.

Он собирался, насколько хоббиты могли представить не зная местности, сначала пройти к Арчету — держась, однако, справа и обойдя с востока; затем свернуть и двинуть на Заверть — как получится прямиком по глуши. Так они, если все пойдет хорошо, срежут огромную излучину Тракта, который забирал к югу обходя Комариные топи. Но так, конечно, придется идти и сквозь сами Топи, о которых Бродяжник рассказывал вещи настроения совершенно не поднимавшие.

Пока что идти было в охотку. Вообще, если бы не волнения прошедшей ночи, этот переход был бы пока самым приятным. Светило солнце, ярко, но не пекло. Лес в долине еще не сбросил листву, был в цвету, мирный и пышный. Бродяжник уверенно вел их среди множества путаных троп — без него они быстро бы потерялись. Он шел петлями, постоянно сворачивал, чтобы сбить с толку погоню.

— Хвощ наверняка выследит где мы свернули с Тракта. Хотя сам за нами, думаю, не пойдет. Землю вокруг он знает прилично, но и знает, что сам мне в лесу не чета. А вот что сообщит кому надо — вот этого я боюсь. Не думаю, что они далеко. Если подумают, что мы пошли на Арчет, — тем лучше.



То ли благодаря мастерству Бродяжника, то ли по другой причине, но за день им не попалось ни единого существа — ни двулапого (кроме птиц), ни четырехлапого (кроме лиса и нескольких белок). На следующий день взяли курс на восток; вокруг по-прежнему царил мир и покой. На третий день покинули Четбор. С тех пор как свернули с Тракта, земля постоянно стелилась вниз; теперь вышли на обширную плоскость, идти по которой было намного труднее. Границы Пригорного края путники давно миновали, и теперь находились в глухом бездорожье, и приближались к Комариным топям.

Земля размякла, под ногами местами чавкало; постоянно попадались болотца, широкие полосы тростника и камыша, звучащие трелями невидимых птиц. Дорогу приходилось выбирать осторожно, чтобы и не вымочить ноги, и не сбиться с пути. Сначала шли бодро, затем чем дальше тем медленней, и чем уходили дальше, тем становилось опасней. Болота были обманчивы и коварны; сквозь текучие топи даже Следопыты не знали постоянных троп. Путников стали донимать мухи, а воздух наполнился тучами крохотных комаров, которые пробирались под рукава, под брючины, набивались в волосы.

— Меня живьем едят! — воскликнул Пин. — Комариные топи! Не знаю как топи, а в комарах здесь утопнешь!

— Интересно чем они тут живут, когда не добудут хоббита? — проворчал Сэм расчесывая шею.

День в этой тошнотворной глуши выдался очень тоскливый. Ночлег был сырой, холодный, тяжелый; насекомые не давали спать. В тростниках и траве обитали какие-то отвратительные существа, судя по звуку — какие-то мерзкие родственники сверчков. Их были тысячи, они верещали повсюду вокруг, сквир-вир, вир-сквир, до утра без конца — хоббиты чуть не сошли с ума.

Следующий день, четвертый, был ненамного лучше, а ночь — такая же неприютная. Хотя сквирвирищи, как обозвал их Сэм, остались позади, комары по-прежнему не отставали.

Когда ночью Фродо лежал-ворочался (он устал, но не мог даже сомкнуть глаз), где-то далеко на восточном небе ему показался свет — целая череда вспышек. На рассвет было совсем не похоже, да и рано.

— Что там за свет? — спросил он Бродяжника, который поднялся и стоял вглядываясь во мрак.

— Не знаю. Слишком далеко, не разберешь. Будто молния бьет с вершины холмов.

Фродо улегся опять, но еще долгое время видел белые вспышки, а на их свете — черную фигуру Бродяжника, который вглядывался во тьму. Наконец он провалился в тяжелый сон.



На пятый день, пройдя совсем немного, они миновали последнюю россыпь болот и зарослей тростника. Снова начался подъем. Далеко на востоке показалась полоска холмов. Самый высокий замыкал цепь справа; он стоял на небольшом отдалении от остальных. Верхушка у него была конусом, на самом верху немного приплюснута.

— Заверть, — сообщил Бродяжник. — Тракт, он сейчас далеко справа, подходит с юга и проходит недалеко от подножия. Если никуда не сворачивать, можем успеть завтра к полудню. И так надо бы сделать.

— Почему? — отозвался Фродо.

— Она почти на Тракте. Хотя неясно что мы там найдем, когда доберемся.

— Но мы-то думали найти там Гэндальфа?

— Да, только надежда слабая. Если он вообще пойдет в эту сторону, то через Пригорье, может быть, не пойдет. А если так, то может не знать где́ мы и как. Мы в любом случае разминемся, если только не повезет, и мы не придем почти вместе. Что ему, что нам ждать там опасно. Если Всадники не найдут нас в глуши, то, скорее всего, двинут на Заверть сами. Оттуда все хорошо видно. И, кстати, сейчас вот мы тут стоим, а здесь столько птиц, и зверей, которые нас наблюдают... Не всякой птице можно верить, а есть шпионы и поопасней.

Хоббиты с тревогой оглядели далекую цепь холмов. Сэм посмотрел в бледное небо, опасаясь увидеть как над головой кружат коршуны и орлы, и следят пронзительным недружелюбным глазом.

— Так что предлагаешь? — спросил Фродо.

— Думаю, — ответил Бродяжник задумчиво, словно был не вполне уверен, — лучше, все-таки, пойти на восток, прямиком как только получится, и выйти к холмам, не на саму Заверть. Там мы выйдем к тропе, есть там одна, идет вдоль подножий. По ней подберемся к Заверти с севера, не так открыто. Ну, а там посмотрим что будет.



Весь день брели и брели, пока не пришел ранний холодный вечер. Земля стала суше, растений — меньше; позади по болотам протянулся туман. Посвистывали и чирикали какие-то печальные птицы, пока красный диск солнца не погрузился в западный сумрак. Опустилась пустая тишина. Хоббитам подумалось о далеких закатах, сверкающих мягко в веселых окнах Торбы-на-Круче.

На исходе дня вышли к потоку, который блуждал спускаясь с холмов и терялся в стоячих топях. Шли берегом вверх пока было хоть как-то светло. Когда наконец остановились, устроив привал, у воды под рощицей скрюченных ольховых деревьев, уже надвинулась ночь. Впереди в мутном небе нависли унылые безлесные склоны. В эту ночь выставили дозор, а Бродяжник, похоже, не спал до утра. Луна прибывала, и первые ночные часы серый холодный свет заливал землю.

Наутро вышли вскоре после восхода. Было морозно, ясное небо светилось бледной голубизной. Хоббиты чувствовали, что отдохнули, словно всю ночь проспали беспробудным сном. Они уже привыкали к большим переходам на скудном пайке; дома им бы в голову не пришло, что на таком пропитании можно вообще продержаться на ногах. Пин заявил, что Фродо выглядит в два раза лучше чем был.

— Странно почему, — сказал Фродо подтягивая пояс. — Если учесть, что меня-то стало намного меньше. Надеюсь бесконечно худеть не придется, а то превращусь в привидение.

— Перестань об этом! — оборвал Бродяжник неожиданно жестко.



Холмы приближались. Это был волнистый кряж, вздымавшийся кое-где почти на семьсот локтей; местами он обрывался ущельями, проходами ведущими на восток. По гребню кряжа тянулись остатки обомшелых стен и рвов; в расселинах сохранились руины древних каменных сооружений. К вечеру путники достигли подошвы западных склонов, и там заночевали. Была ночь пятого октября, шесть дней как они ушли из Пригорья.

Утром они обнаружили, в первый раз с тех пор как покинули Четбор, отчетливую тропу. Свернули вправо и двинулись по ней на юг. Шла она хитро, словно ее проложили так чтобы как можно больше скрыть с глаз — чтобы ее не было видно ни с холмов сверху, ни с равнины на западе. Ныряла в лощины, прижималась к крутым склонам; а где шла по более-менее открытому месту, была обложена рядами больших валунов и отесанных камней, которые укрывали идущих почти как стены.

— Интересно кто проложил эту тропу, и зачем, — сказал Мерри когда они проходили по одному из таких коридоров, там где камни были больше обычного и стояли плотнее. — Как-то мне здесь не нравится. Очень уж напоминает Могильники. На Заверти есть могильники?

— Нет, — ответил Бродяжник. — Могильных курганов на Заверти нет, и нет нигде на этих холмах. Люди Запада здесь не жили, хотя в последние свои годы обороняли эти высоты от напасти из Ангмара. Тропу проложили чтобы обеспечить подход к укреплениям. А совсем давно, в первые дни Северного королевства, они построили на Заверти огромную дозорную башню — у них она называлась Амон-Сул. Она была сожжена и разрушена, и сейчас от нее ничего не осталось, только кольцо руин, как иззубренная корона на древней вершине горы... А когда-то была высока и красива. Говорят на ней стоял Элендил, во дни Последнего союза, и смотрел на запад — не идет ли Гил-Гэлад.

Хоббиты уставились на Бродяжника. Старинные были, похоже, он знал не хуже путей в глухомани.

— А кто такой Гил-Гэлад? — спросил Мерри.

Но Бродяжник не ответил — он словно погрузился в мысли. Вдруг зазвучал негромкий голос:


Гил-Гэлад — эльфов светлый царь,

последний вольный государь,

прекрасный свой кто край простер

от моря и до гор.


Копье остро, рука метка,

сверкает шлем издалека,

мерцают звезды в высоте

на зеркале-щите.


Где жив теперь — не знаем мы;

ушел он в Мордор, царство Тьмы,

скатилась в мрак его звезда —

там сгинул навсегда.


Голос был Сэмов; все с изумлением обернулись к нему.

— Давай дальше! — воскликнул Мерри.

— Это все что я знаю, — Сэм запнулся и покраснел. — Выучил у господина Бильбо, когда еще маленький был. Он мне разные такие сказки рассказывал, знал медом меня не корми, дай только про эльфов послушать. Господин Бильбо меня и буквам выучил. А сам каким грамотеем был! И стихи писал. Это он и написал.

— Не написал, — сказал Бродяжник. — Это часть запева который называется «Гибель Гил-Гэлада». Песня на древнем языке, и он, должно быть, ее перевел. А я и не знал.

— Там было еще много чего, и все про Мордор. Про Мордор я не учил, меня там аж дрожь пробирала... Вот уж не думал, что и сам туда отправлюсь!

— В Мордор? — воскликнул Пин. — Надеюсь до этого не дойдет!

— Потише с этим словом! — оборвал Бродяжник.



Был уже полдень когда они вышли к южному концу тропы, и увидели, в ясном бледном свете октябрьского солнца, серо-зеленый вал — словно мост, переброшенный на северный склон горы. Решили идти на вершину сразу, пока день в разгаре. Скрываться дальше возможности не было, и оставалось только надеяться, что вокруг никого нет, ни врага, ни шпионов. Заверть стояла мертвая и пустая. Если Гэндальф и был рядом, то своего присутствия не выдавал.

На западном склоне обнаружилась укрытая котловина, в глубине которой — чашеобразная впадина с травянистыми склонами. Оставив там Сэма и Пина, с пони и всей поклажей, Бродяжник, Фродо и Мерри двинулись дальше. Бродяжник выбрался на вершину первый, спустя полчаса непростого подъема; Фродо и Мерри, уставшие, задыхаясь, — за ним. Склон на самом верху оказался крутой и скалистый.

На вершине, как говорил Бродяжник, лежало большое кольцо древней кладки, которая теперь обвалилась и поросла вековым быльем. В центре из битых камней была сложена пирамида. Камни почернели — словно сожженные пламенем. Земля вокруг пирамиды была испепелена дотла; трава которая оставалась в кольце пожухла и опалилась, словно вершину окатило огнем; никаких следов чего-то живого.

Они взошли на кромку разрушенной кладки. Отсюда открывался обширный вид — все больше безликая пустошь, только вдали на юге немного лоскутов-лесов, за которыми иногда свозил блеск далекой воды. Под ногами, с южной здесь стороны, стелилась лента древнего Тракта; она приходила с запада, бежала то в гору, то вниз, пока не растворялась за гребнем холма в мрачной дали на востоке. Дорога была пуста. Проследив глазами за Трактом, они увидели горы — предгорья, мрачные и угрюмые, за ними высокие серые склоны, за ними — высоченные белые пики, мерцающие в облаках.

— Вот и пришли, — сказал Мерри. — И какое же все унылое! Хоть не смотри. Ни воды, ни приюта. А Гэндальфом и не пахнет. Впрочем, понятно, что он тут не стал оставаться... Если вообще приходил.

— Не знаю, — сказал Бродяжник задумчиво оглядевшись. — Если он был в Пригорье через день-два за нами, то сюда мог попасть первый. Нога у него быстрая, когда прижмет.

Он наклонился и оглядел верхний камень на пирамиде. Камень был плоский, не такой как все остальные, и светлее — словно огонь его миновал. Бродяжник поднял его и внимательно осмотрел, повертев пальцами.

— Он тут недавно. Что скажешь об этих знаках?

На плоском исподе камня Фродо заметил рисунок царапин.

— Вроде как черта, точка, еще три черты.

— Черта слева может быть руна «Г», с тонкими полосками. Может быть это знак который оставил Гэндальф, хотя наверняка не скажешь. Штрихи четкие, и явно свежие. Но отметки значат, может быть, нечто другое, и нас не касаются... Следопыты тоже пишут рунами, и иногда здесь бывают.

— А что они могут значить если их оставил Гэндальф? — спросил Мерри.

— Я бы сказал, — Бродяжник всмотрелся в рисунок, — что они значат «Гэ — три», и это знак, что Гэндальф был здесь третьего октября. То есть три дня назад. Еще ясно, что он писал второпях и был в опасности, так что написать больше и понятнее не успел, или не решился. Если так, нам нужно смотреть в оба.

— Хорошо бы, все-таки, чтобы знаки оставил Гэндальф, — сказал Фродо. — Неважно что значат. Намного спокойнее — знать, что он тоже идет, перед нами или за нами.

— Наверно... Лично я думаю, что он здесь был, и был в опасности. Здесь был огонь, и я вспоминаю тот что мы видели на востоке три ночи назад. Похоже, здесь на вершине на него напали, только чем все кончилось — сказать не могу. Но его больше здесь нет, а нам надо поостеречься самим, и пробираться в Раздол как сумеем.

— А далеко еще до Раздола? — спросил Мерри, устало оглядываясь.

С вершины Заверти мир казался огромным и бесприютным.

— Кто говорит — далеко, кто — близко. За «Покинутой корчмой», это от Пригорья на восток день пути, Тракт, насколько я знаю, никто не мерил. Дорога дикая, народ только и рад дойти куда надо, долго пришлось идти или не долго... Если бы я шел один, по хорошей погоде и в добрый час, отсюда до Бруиненского брода добрался бы за двенадцать дней. Там Тракт пересекает Гремучую, которая течет из Раздола. Нам дороги самое малое две недели — мы-то вряд ли сможем пойти по Тракту.

— Две недели! — воскликнул Фродо. — Всякое может случиться.

— Всякое.

Они постояли еще немного, здесь на вершине, над южным склоном. В этом покинутом месте Фродо впервые полностью ощутил свою бесприютность, свое отчаянное положение. Ну почему нельзя было остаться в мирной любимой Хоббитании! Он смотрел вниз на ненавистный Тракт, ведущий назад, на запад — домой. И вдруг заметил как по дороге медленно движутся две черные точки — на запад. Всмотревшись увидел еще три, ползущие на восток навстречу. Он вскрикнул и схватил Бродяжника за руку.

— Смотри!

Бродяжник рухнул на землю внутри кольца, утянув за собой Фродо. Мерри упал рядом.

— В чем дело? — прошептал он.

— Не знаю, но будем готовиться к худшему, — сказал Бродяжник.

Они подползли к разрушенной кладке снова, и выглянули сквозь щель между двумя иззубренными камнями. Свет потускнел, ясное утро рассеялось; облака, надвигаясь с востока, покрыли солнце, которое уже скатилось на путь к закату. Хотя точки было хорошо видно, ни Фродо, ни Мерри хорошо их разглядеть не могли. Но ясно — там, далеко внизу, под подножием горы на Тракте собирались Черные всадники.

— Да, — молвил Бродяжник, чей более острый глаз не оставил никаких сомнений. — Враг рядом!

Торопясь отползли, и, по северному склону горы, потихоньку спустились к друзьям.



Сэм и Пин сложа руки не сидели. Они исследовали котловину и смежные склоны. Неподалеку нашли прозрачный родник, и рядом следы, не более чем двухдневной давности. В долинке ручья обнаружили свежее пепелище и приметы недолгой стоянки. В конце долинки со стороны склона грудилась кучка скатившихся камней; за ними Сэм наткнулся на небольшой запас аккуратно сложенных дров.

— Интересно, — сказал он Пину, — уж не старина ль Гэндальф здесь побывал? Он не он, но кто был — видать собирался вернуться.

Бродяжник этим открытием очень заинтересовался.

— Надо было не торопиться, и все тут осмотреть самому, — он поспешил к роднику чтобы изучить следы. — Этого я и боялся, — сказал он вернувшись. — Сэм с Пином все затоптали — земля мягкая, следов теперь не разберешь. Здесь недавно были Следопыты. Это они заготовили дрова. Но есть следы свежее, которые оставил кто-то другой. По крайней мере пара, сапоги, всего лишь день-два назад. Хотя сейчас сказать трудно, может их было и много, — он замолчал и задумался.

Хоббиты представили Всадников — в плащах и сапогах. Если те уже обнаружили котловину, то чем быстрее Бродяжник отсюда куда-нибудь уведет, тем лучше. Сэм, узнав новости что Враг на Тракте, всего в нескольких милях, оглядел лощинку с глубокой досадой.

— Авось нам лучше быстрехонько отсюда убраться, сударь Бродяжник? Вон поздно уже, а мне эта дыра что-то не нравится. У меня сердце так и екает.

— Да, надо немедленно что-то решить, — тот посмотрел в небо, соображая время и погоду. — Мне, Сэм, это место тоже не нравится. Но только вряд ли мы отыщем что лучше, пока светло. Здесь нас хотя бы, сейчас, не видно, а двинемся — увидят гораздо быстрее. Все что можно сделать — сойти с дороги и вернуться на север, но там все так же, как здесь. Пробовать скрыться в зарослях на юге — придется переходить Тракт, а за ним следят. От Тракта к северу, за этим кряжем, места голые и сплошь равнина, многие версты.

— А что — всадники видят? — спросил Мерри. — Вроде как всегда нюхали, носом, а не смотрели глазами. Вынюхивали нас, если так можно сказать, днем по крайней мере. А ты нас уложил на землю, когда увидел их там внизу, и сейчас говоришь увидят, если двинемся.

— Там наверху я был слишком неосторожен. Очень хотел найти что-то от Гэндальфа. Но подниматься втроем, и торчать там так долго — вот этого делать было нельзя. Потому что их черные кони видят, а у них самих могут быть шпионы — люди и всякие твари. Мы знаем что было в Пригорье... Светлый мир, как мы, они видеть не могут, но воспринимают тень которую мы отбрасываем, и эту тень может стереть только полуденное солнце. А во тьме воспринимают много нам неведомых образов, и вот тогда-то их нужно бояться больше всего. И в любое время они чуют живую кровь, жаждут ее, и ненавидят. Есть и другие чувства, не только зрение и обоняние... Мы ведь чувствуем, что они рядом. Как только мы здесь появились, еще до того как их увидеть, нам стало тревожно. А они чувствуют еще острее. А еще, — голос Бродяжника стих до шепота, — их тянет Кольцо.

— Значит спасенья нет? — Фродо затравленно огляделся. — Тронусь с места — увидят и загонят! Останусь — притяну к себе!

Бродяжник положил руку ему на плечо.

— Надежда есть. Ты не один. Будем считать эти дрова хорошим знаком. Укрытие здесь неважное, защищаться трудно, но огонь послужит и укрытием, и защитой. Саурон для своего лиходейства может приспособить огонь — он может любую вещь, — но Всадники огонь не любят, и боятся тех у кого он в руках. Огонь — наш друг в глухомани.

— Хорош друг, — проворчал Сэм. — Все равно, что сказать «Вот они мы», лучше, по-моему, не придумаешь. Только покричать если.



Внизу, в самом глубоком и укромном уголке лощины они разожгли костер и приготовили пищу. Сгустились вечерние тени, похолодало. Проснулся сильный голод (они ничего не ели с утра), но отважились только на скромный ужин. Впереди простиралась пустошь, где кроме птиц и зверей не было никого — негостеприимный край, покинутый всяким племенем и народом. За кряж иногда заходили Следопыты, но немногие, и ненадолго. Прочие гости были редки, и то были гости недобрые — иногда с северных долин Мглистых гор спускались тролли. Путников можно было встретить только на Тракте, чаще всего гномов, которые спешат по своим делам, с чужаками почти не общаются, и им не помогут.

— Не представляю как растянуть запасы, — сказал Фродо. — И берегли последние дни, и сегодня ужин — не званый обед, и все равно потратили больше чем можно. Идти-то еще две недели, если не больше?

— В глуши есть еда, — сказал Бродяжник. — Ягоды, коренья, травы. Надо будет — и поохочусь. Пока зима не настала, голода бояться нечего. Только собирать-охотиться — работа долгая и утомительная, а нам нужно спешить. Так что подтяните пояса, и надейтесь на стол у Элронда.

Темнота сгущалась, холод крепчал. За лощиной ничего было не разобрать — серый пейзаж, быстро тонущий в тенях. Небо над головой очистилось снова, и постепенно полнилось мерцанием звезд. Хоббиты жались к костру, завернувшись во всю одежду, все одеяла что было. Бродяжнику хватало одного плаща; он сидел немного поодаль, задумчиво потягивая трубку.

Ночь сгущалась все больше, костер светил вокруг ярким огнем, и Бродяжник повел рассказ о былом, чтобы хоббиты не падали духом. Он знал много древних легенд и сказаний, об эльфах и людях, о добрых и злых деяниях Ушедших дней. Хоббиты удивлялись — сколько же ему лет, и откуда он все это знает?

— Расскажи про Гил-Гэлада, — попросил Мерри когда Бродяжник, рассказав историю эльфийских королевств, замолк. — Ты знаешь еще из того древнего запева, про который говорил?

— Конечно, — Бродяжник кивнул. — Знает и Фродо — эта история нас касается прямо.

Мерри и Пин оглянулись на Фродо, который смотрел в огонь.

— Я знаю немного, только что рассказывал Гэндальф, — сказал тот задумчиво. — Гил-Гэлад был последний из великих эльфийских королей Средиземья. Гил-Гэлад по-эльфийски значит «звездный свет». С Элендилом, Другом эльфов, они отправились...

— Нет, — перебил Бродяжник. — Об этом, пожалуй, сейчас не стоит рассказывать, когда рядом слуги Врага. Сумеем добраться до чертогов Элронда — там, возможно, услышите, с начала и до конца.

— Тогда расскажи еще что-нибудь про тогдашнее, — попросил Сэм. — Расскажи про эльфов, какие они были в лучшие времена. Про эльфов я бы сейчас очень послушал — а то темень эта вокруг так и жмет.

— Расскажу про Тинувиэль, парой слов... История эта длинная, и конец ее неизвестен. И сейчас уже нет никого, кроме Элронда, кто знает как ее молвили в старину. Повесть красивая, хотя и печальная, как все повести Средиземья, и все же на душе у вас, может быть, станет легче.

Он помолчал немного, а затем не заговорил, а мягко запел:


Листва густа, трава свежа,

прекрасен куст болиголова;

в глуби долины звездный свет

горит, в тенях мерцающий, —

там пляс Тинувиэль вела

под звук невидимой свирели;

струилось чисто в волосах,

одеждах звезд сияние.


Там Берен шел с холодных гор,

забрел в леса он заблудившись;

и где эльфийский тек поток

ступал один отчаявшись.

Златой увидел в листьях свет

цветов на платье, пораженный,

и следом золото волос,

как тень легко скользящее.


И вмиг ушла усталость ног,

бродить по миру обреченных;

вперед он прянул, бодр и скор —

лучи поймал лишь лунные;

и в танце том эльфийских чащ

она сквозь дебри убежала,

а он бродить остался сам

в бору безмолвном, слушая;


и часто легкий слышал шум

шагов, что листьев легковесней,

и песни звук, в глуби земель,

в долинах тайных плещущей.

Болиголов поник, пожух;

со вздохом тихим облетела

с осенних буков листьев сень

в лесах, кружась, безрадостных.


Ее искал в глуши бродя,

в листве, разбросанной годами,

в луны лучах, в сиянье звезд,

во льду небес трепещущих.

В луне сверкал ее наряд

когда в холмистом поднебесье

вела свой пляс, и плыл у ног

туман, дрожа, серебряный.


Зима ушла. Вернулась вновь,

весну напевом разбудила —

как птица в небе, дождь с высот,

как вод потоки тающих.

У ног узрев ее цветов

ручей эльфийских исцелился,

и с ней хотел плясать и петь

на травах он приветливых.


Она умчалась снова; вслед

помчавшись, именем эльфийским

«Тинувиэль!» он звал ее —

она застыла, вслушавшись.

И так стояла миг, и пал

ей в сердце глас очарованьем,

и вот судьба раскрылась ей —

в его руках блиставшая.


И глянул Берен ей в глаза,

волос мерцаньем обрамленных,

и видел в них дрожанье звезд,

с небес высот лучащихся.

Краса бессмертных, эльфов дочь

волос мерцавших одеяньем

его сокрыла, рук сребром

своих уви́ла блещущим.


Им долгий путь судьбой был дан —

по горным странам бесприютным,

сквозь лес бессветный, дом стальной,

врата во мраке скрытые.

Моря Разлучные легли

меж ними; все же повстречались

они однажды вновь, в лесах

отрадных мир покинули.


Бродяжник вздохнул, помолчал, продолжил:

— Эта песня сложена по образцу эльфийских анн-теннат, ее трудно передать на нашем Всеобщем наречии, и это лишь грубый отзвук. А рассказывается о том как Берен, сын Барахира, встретил Лучиэнь Тинувиэль. Берен был смертный, а Лучиэнь была дочерью Тингола, который царствовал над эльфами Средиземья во дни юности мира. И в этом мире не было дев прекраснее, ни раньше, ни после нее. Красотой она подобилась звездам что сверкали над туманами Севера, а лицо ее лучилось сиянием. В те дни Всеобщий враг, кому и сам Саурон был только служитель, царил на Севере, в Ангбанде. Эльфы Запада вернулись в Средиземье, чтобы войной отнять Сильмарилы, которые он похитил, и предки людей пришли им на помощь. Но Враг победил, и Барахир пал, а Берен, в великой опасности избежав гибели, перешел Горы ужаса, и явился в сокрытое королевство Тингола, в лесах Нелдорет. И там он увидел как Лучиэнь поет и танцует, на поляне у чародейной реки Эсгалдуин. И он нарек ее Тинувиэль, что на древнем языке значило «соловей». Многие горести выпали им затем, и долго они были в разлуке. Тинувиэль спасла его из темниц Саурона, и вместе они прошли сквозь большую опасность, и повергли с престола даже самого Врага, и сорвали с его железной короны один из трех Сильмарилов, светлейший из всех — который стал свадебным даром Тинголу, ее отцу. Но в итоге Берен был сражен волколаком, который ринулся на него из ворот Ангбанда, и умер на руках Тинувиэль. А она избрала участь смертной, и покинула этот мир, чтобы пойти за ним. И песня молвит о том, что они встретились снова за Морями разлуки, и вернувшись на недолгое время к жизни, и побродив снова по зеленым лесам, покинули, теперь вместе, очень давно, пределы этого мира. Так и случилось, что Лучиэнь Тинувиэль, только одна из эльфов покинула этот мир, и они потеряли ту кого любили больше всего. Но она сочетала людей с древними владыками эльфов, и живы по-прежнему те кому Лучиэнь была прародительницей, и говорят, что потомство ее никогда не угаснет. Элронд из Раздола — сам этого рода. От Берен и Лучиэнь родился Диор, наследник Тингола, от него — Эльвинг Светлая, которую взял в жены Эарендил — тот что отчалил из земных туманов в небесное море с Сильмарилом во лбу. А от Эарендила пошли властители Нуменора — Западного света.

Пока Бродяжник рассказывал, хоббиты взирали на его необычно живое лицо, освещенное красным огнем костра. Глаза горели, а голос звучал ярко и сильно. Над головой его сияло черное звездное небо. Позади замерцала бледным сиянием вершина Заверти. Нарастающая луна медленно поднималась над грудой горы, в тени которой они сидели, и звезды над вершиной меркли.

Рассказ кончился. Хоббиты зашевелились и потянулись.

— Глянь-ка! — сказал Мерри. — Луна высоко — наверно поздно.

Все посмотрели вверх. И увидели, на вершине холма, в мерцании лунного света, что-то маленькое и черное — возможно лишь крупный камень, или выступ скалы, проявленный бледным светом.

Сэм с Мерри поднялись и отошли от костра. Фродо и Пин сидели, не говоря. Бродяжник внимательно разглядывал лунный восход. Все было спокойно и тихо, но теперь, когда Бродяжник тоже молчал, Фродо ощутил как к сердцу подползает холодный страх. Он придвинулся ближе к огню. Прибежал Сэм — он отходил к краю лощины.

— Не знаю что там такое, но мне вдруг стало так страшно! Буду сидеть тут, в лощине, и больше никуда ни шагу — хоть денег дайте. Там по склону вроде как что-то крадется, вверх!

— Ты что-нибудь видел? — Фродо вскочил на ноги.

— Нет, сударь! Видать ничего не видал, правда и глядеть не глядел.

— Я кое-что заметил, — сказал Мерри. — Ну, или мне показалось — там с запада, где луна светит на равнину, за тенью, — два или три черных пятна. И вроде как сюда ползут!

— Ближе к костру, спиной к огню! — воскликнул Бродяжник. — Возьмите палки подлиннее и приготовьтесь!

Они сидели затаив дыхание, молча и настороже, спиной к костру, каждый вглядываясь во тьму. Ничего, никого; ни звук, ни движение не нарушали спокойствие ночи. Фродо пошевелился; нужно было порвать эту тишь, ему хотелось закричать во весь голос.

— Тсс! — прошипел Бродяжник.

— Что это? — сказал Пин — и тут же замер с раскрытым ртом.

Из-за края лощины — они больше почуяли чем увидели — поднялась тень, одна, за нею еще одна, несколько... Хоббиты напряженно вгляделись — тени, казалось, близились и росли. Вскоре стало понятно — да, это так, на склоне три или четыре черных пятна, и словно взирают сверху. Такие пронзительно-черные, что будто дырявят собой глубокий мрак позади. Фродо будто даже услышал шипение — звук злого дыхания, — и ощутил режущий холод. Фигуры начали приближаться.

Пина и Мерри объял ужас, они упали плашмя на землю. Сэм приник к Фродо. Тот же испугался не меньше своих друзей; он трясся будто от сильного холода... И страх его вдруг поглотило желание надеть Кольцо. Желание оковало, он не мог думать ни о чем другом. Он не забыл Могильники, не забыл слова Гэндальфа. Но нечто тянуло его отринуть предостережения — и он хотел покориться. Не надеясь спастись, вообще не думая чем все может закончиться... Он просто понял, что должен взять Кольцо — и надеть.

Он не мог вымолвить слова. Он ощущал взгляд Сэма, который словно бы понял, что хозяин в серьезной опасности. Но он не мог к нему обернуться. Он закрыл глаза — и какое-то время сопротивлялся. Но борьба становилась невыносимой; наконец он медленно вынул цепочку, и надел Кольцо — на указательный палец левой руки.

Сразу же, хотя все остальное осталось как было, смутное и во тьме, черные фигуры вспыхнули устрашающей ясностью. Ему стало видно что у них под черной одеждой. Их было пять — пять высоких фигур; две стояли на краю лощины, три приближались. На бледных лицах горели глаза — пронзительные, беспощадные; под плащами были длинные серые мантии; на седых волосах сверкали серебром шлемы; в костлявых руках — стальные мечи. Их взгляды коснулись его, пронзили, и фигуры рванулись вперед.

Фродо воздел в отчаянье меч, и ему показалось, что лезвие вспыхнуло ярко-багровым, будто горящая головня. Двое остановились. Третий был выше всех остальных; длинные волосы мерцали, шлем венчала корона; в одной руке он держал длинный меч, в другой был кинжал. И кинжал, и рука горели бледным огнем. Он устремился вперед и ринулся к Фродо.

А Фродо рухнул на землю, услышал собственный возглас: «О Элберет! Гилтониэль!» — и ударил клинком в ногу врага. Ночь огласил пронзительный крик. Фродо ощутил боль, словно в плечо вонзилось ледяное ядовитое жало. Теряя сознание, он увидел, будто в кружащем тумане, как из тьмы выскакивает Бродяжник — в руках по горящему факелу. Последним усилием, выронив меч, Фродо сдернул с пальца Кольцо, и крепко зажал в правой руке.



Глава XII

БЕГСТВО К БРОДУ



Фродо очнулся. Он по-прежнему мертвой хваткой сжимал Кольцо. Он лежал у костра. В костер подбросили дров, он теперь ярко горел. Трое друзей склонились над ним.

— Что это было? — спросил он словно ошалелый. — Где бледный король?

От радости, что он заговорил, сначала никто не мог ответить, тем более, что вопроса никто не понял. Наконец он узнал от Сэма, что они видели только как на них надвигаются смутные пятна. Затем, на свой ужас, Сэм обнаружил, что хозяин исчез; в этот же миг мелькнула черная тень, Сэм слетел с ног. Он услышал голос Фродо, но будто издалека, или будто из-под земли; голос выкрикнул несколько странных слов. Больше никто ничего не видел, пока кто-то не споткнулся о Фродо; он лежал словно мертвый, лицом в траву, рядом — брошенный меч-кинжал. Бродяжник приказал поднять Фродо и уложить у костра, а сам куда-то исчез. И было это уже довольно давно.

Сэм явно начал сомневаться насчет Бродяжника снова, но пока они говорили, тот вернулся, вынырнув внезапно из тьмы. Все вздрогнули, а Сэм обнажил свой меч и стал над хозяином. Но Бродяжник только быстро присел на колени рядом.

— Я не Черный всадник, Сэм, — сказал он мягко, — и с ними не заодно. Я пытался узнать куда они делись. Но ничего не нашел. И не понимаю почему они ушли, и не нападают снова. И чувствую, что нигде рядом их нет.

Выслушав рассказ Фродо, он очень обеспокоился, покачал головой, вздохнул. Затем приказал Пину и Мерри нагреть воды, сколько получится в маленьких котелках, и промывать рану.

— Огонь чтобы так и пылал, и держите Фродо в тепле!

Затем встал, отошел, подозвав Сэма.

— Теперь, кажется, я разобрался, — сказал он тихо. — Их было, похоже, только пятеро. Почему они здесь не все — не знаю. Но, думаю, отпора не ожидали. Пока что они отошли. Только, боюсь, недалеко. Если мы не сумеем уйти, назавтра к ночи они явятся снова. Они просто ждут, потому что уверены, что дело почти готово, и что дальше Кольцо не уйдет. Боюсь, Сэм, они полагают, что твой хозяин получил смертельную рану, которая теперь подчинит его их воле. Но еще посмотрим!

Сэма душили слезы.

— Не отчаивайся! Теперь ты должен мне доверять. Фродо твой оказался крепче чем я думал, хотя Гэндальф на это намекал... Его не убили, и думаю, что злой силе раны он будет сопротивляться дольше чем враг ожидает. Я сделаю все что могу чтобы ему помочь. Стерегите его как следует — пока меня нет!

Он быстро отошел и скрылся во мраке.



Фродо дремал, хотя боль раны медленно крепла, и от плеча по боку и по руке расползался мертвящий холод. Хоббиты следили за ним, грели, и промывали рану. Ночь тянулась медленно и томительно. В небе уже забрезжил рассвет, и лощина наполнилась серым светом, когда Бродяжник наконец вернулся.

— Смотрите! — воскликнул он.

Он нагнулся и поднял с земли черный плащ, который лежал незамеченный в темноте. Невысоко над краем подола зияла дыра.

— Сюда ударил меч Фродо. Только боюсь, что это и всё, и враг больше не пострадал — меч, видите, цел, а клинки которые коснутся этого лютого короля — исчезают... Страшней для него было имя Элберет. А для Фродо страшнее — вот это!

Он наклонился снова, и поднял длинный тонкий кинжал. Лезвие холодно замерцало. Когда Бродяжник поднял его, они увидели, что зазубренное острие было обломано. Он держал его, в разгорающемся свете восхода, и они смотрели на лезвие в изумлении — оно стало таять, пока с дымком не растворилось наконец в воздухе. В руке Бродяжника осталась одна рукоять.

— Увы! — воскликнул он. — Этот окаянный кинжал и оставил рану! Не всякий целитель сегодня сравнит свое мастерство с силой такого гибельного оружия! Но я сделаю что смогу.

Он сел на землю, положил рукоять на колени, и пропел над ней протяжную песню на диковинном языке. Отложив затем рукоять в сторону, обернулся к Фродо, и тихо произнес несколько слов, которые хоббиты не разобрали. Из сумки на поясе достал какие-то длинные листья.

— Ходить за ними пришлось далеко — это растение на пустынных холмах не встретишь. Но там дальше, к югу от Тракта, я кое-что разыскал, по запаху в темноте, — он растер лист в пальцах; разнеслось сладкое терпкое благоухание. — Нам очень повезло, что я смог его найти. Это целебное растение, которое люди Запада принесли с собой в Средиземье. Они называли его ацелас. Оно растет редко, и только там где в древности они жили, или где разбивали лагерь. И на Севере про него не знают, кроме тех кто бродит в Глуши. Сила у этих листьев великая, но, боюсь, для такой раны ее не хватит.

Он бросил листья в кипящую воду и промыл Фродо плечо. Благоуханный пар освежил, прояснил и успокоил душу. На рану отвар явно подействовал — Фродо почувствовал, что боль и леденящий холод в боку ослабли. Но к руке жизнь не возвращалась; он не мог ни поднять ее, ни шевельнуть пальцем. Он горько сожалел о собственной глупости, и упрекал себя в слабоволии; сейчас ему было ясно, что Кольцо он надел подчиняясь не своему желанию, а указующей воле врага. Он боялся, что останется калекой до смерти; думал как теперь они смогут продолжить дорогу. От слабости он даже не мог подняться.

Остальные обсуждали этот самый вопрос. Сразу решили уйти с Заверти как можно скорее.

— Я теперь думаю, — сказал Бродяжник, — что враг следил за этим местом несколько дней. Если Гэндальф здесь вообще появлялся, его вынудили уйти, и он не вернется. В любом случае, когда стемнеет, мы будем здесь в большой опасности, после этой ночной атаки. И здесь опасней всего — так не будет нигде, какую дорогу ни выберем.

Как только полностью рассвело, они наспех позавтракали и упаковались. Фродо идти не мог, поэтому багаж распределили между собой, а Фродо посадили на пони. За последние несколько дней тот оправился на удивление; стал толще и крепче, и привязался к своим новым хозяевам, особенно к Сэму. У Билла Хвоща, должно быть, жилось очень несладко, если даже путь через глушь оказался для животного легче чем вся такая прошлая жизнь.

Взяли дорогу на юг. Это значило, что приходилось пересекать Тракт, но это был кратчайший путь к лесистым местам. Теперь им требовались дрова — Бродяжник сказал, что Фродо нужно держать в тепле, особенно ночью; еще огонь будет для них какой-то защитой. Также он рассчитывал сократить путь срезав еще один огромный крюк Тракта — к востоку от Заверти тот менял направление и широко загибал к северу.



Медленно и осторожно двинулись вдоль юго-западного склона горы, и вскоре вышли к обочине Тракта. Всадников нигде не было. Однако перебегая дорогу они услышали вдалеке два крика — ледяной голос позвал, ледяной голос ответил. Объятые дрожью, рванулись вперед и помчались к зарослям.

Земля впереди опускалась; места глухие, троп нет; кусты и чахлые деревца теснились рощицами, между которыми лежала голая пустошь. Трава была скудной, грубой, серой; пожухшие листья в рощицах опадали. Места безотрадные, дорога по ней — медленна и уныла. Тащились почти не беседуя. Сердце Фродо наполнялось тоской, когда он смотрел как друзья бредут рядом, с опущенной головой, согнувшись под своими мешками. Даже Бродяжник, казалось, устал и был удручен. Первый день пути еще не кончился, а боль начала терзать Фродо снова, сильней и сильней, — но он молчал.

Прошло четыре дня, ландшафт почти не менялся; лишь Заверть позади медленно отдалялась, а горы впереди немного приблизились. После того как над Трактом разнеслись те далекие голоса, ничто не говорило о том, что враг заметил их бегство и теперь преследует. Темнота страшила; ночью держали дозор парами, в любой миг ожидая заметить черные пятна, крадущиеся в бесцветной ночи, освещенные смутной завешенной облаками луной. Но не было ничего — ни видно, ни слышно, и только шелестели жухлые листья и травы. То чувство напасти, которое появилось тогда, перед атакой в лощине, не возникало больше ни разу. Но надеяться, что Всадники снова потеряли их след, было бы слишком беспечно. Может быть ждут — чтобы устроить в укромном месте засаду?

В конце пятого дня дорога снова неспешно пошла на подъем, выводя из плоской широкой низины. Бродяжник снова взял курс на северо-восток; на шестой день они выбрались на вершину отлогого склона, и далеко впереди увидели скопление поросших лесом холмов. Внизу виднелся Тракт, огибавший холмы по подошве; справа в блеклом солнечном свете бледно мерцала серо-серебристым река. Вдалеке различалась вторая, в каменистой долине, наполовину сокрытой туманом.

— Боюсь ненадолго придется вернуться на Тракт, — сказал Бродяжник. — Мы подошли к Сизому ключу — эльфы называют эту реку Митейтель. Она стекает с Эттенских топей — тролльих болот к северу от Раздола, — и дальше на юге в нее впадает Гремучая. После этого кое-кто называет ее Сероструй, в нижнем течении, перед Морем, это большая река. В верхнем течении, под истоками на Эттенских топях, дороги через нее нет — только Последний мост, по которому ее пересекает Тракт.

— А вон там дальше видно еще одну реку — это какая? — спросил Мерри.

— Это как раз Гремучая, Бруинен, река Раздола. За мостом Тракт идет вдоль холмов много миль, до Бруиненского брода. Только как будем переходить Гремучую — я еще не думал. Сначала перейти бы здесь! Нам просто повезет, если на Последнем мосту мы не встретим засады.



Рано наутро путники снова приблизились к Тракту. Сэм с Бродяжником вышли вперед, но не встретили никого — ни пеших, ни всадников. Здесь, под сенью холмов, прошел дождь; Бродяжник определил, что случилось это два дня назад, и все следы смыло. После дождя никаких конных, как видно, не появлялось.

Двинули со всей скоростью, и спустя милю-две увидели Мост, в конце небольшого крутого склона. Очень боялись, что черные тени уже поджидают внизу, но никого не было. Бродяжник приказал хоббитам спрятаться в зарослях за обочиной, а сам вышел вперед на разведку. Вскоре вернулся:

— Врага нет, и я совсем не понимаю что это значит. И вот еще какую диковину я нашел.

Он протянул руку — на ладони лежал бледно-зеленый камень.

— Нашел в грязи, посередине моста. Это берилл, эльфийский камень. Положили его здесь на виду, или уронили случайно — сказать не могу. Но для меня это знак надежды. Буду считать знак того, что через Мост идти можно. Но дальше по Тракту идти не рискну, пока не будет указания более четкого.



Не медля продолжили путь. Мост перешли спокойно. Стояла тишь, только под тремя огромными арками шумела, бурля, вода. Спустя милю вышли к узкой лощине, шедшей к северу сквозь кручи по левую обочину Тракта. Здесь Бродяжник свернул, и вскоре они затерялись в унылом краю мрачных деревьев, протянувшемся вдоль подошвы угрюмых холмов.

Хоббиты были рады, что безотрадные пустоши и гибельный Тракт теперь позади, но и новые эти места пугали и не привечали. Чем дальше путники шли, тем выше становились холмы; здесь и там на гребнях и на вершинах склонов виднелась древняя кладка стен, развалины башен, и смотрелось все это зловеще. Фродо, который ехал на пони, мог оглядываться и размышлять. Он вспоминал рассказы Бильбо о путешествии, о таящих угрозу башнях с севера Тракта, об окрестностях Тролльего леса, где Гэндальф, Бильбо, и гномы попали в первое серьезное приключение. Похоже, теперь они оказались в этих краях; может и повезет пройти мимо этого места.

— Кто здесь живет? — спросил он. — И кто построил эти башни? Тролли?

— Нет, — ответил Бродяжник. — Тролли не строят. И в этих краях никто не живет. Однажды здесь жили люди, очень давно, но из них никого не осталось. Когда-то они предались злу, как говорят легенды, — пали под тенью Ангмара. Но всех истребила война, в которой Северное королевство нашло свой конец. Только все это было уже так давно, что про них забыли даже эти высоты, хотя тень тех времен по-прежнему омрачает край.

— А ты откуда об этом знаешь, если земля опустела и все забылось? — спросил Пин. — Птицы и звери такого не расскажут.

— Наследники Элендила не забывают преданий прошлого. А в Раздоле помнят много больше того что могу рассказать я.

— Ты часто бывал в Раздоле? — спросил Фродо.

— Да. Когда-то я там жил, и по-прежнему возвращаюсь как только смогу. Там живет мое сердце... Но обрести покой — мне не судьба, даже в дивных чертогах Элронда.



Холмы обступали их все теснее. Тракт позади продолжал путь к Бруинену, но ни реки, ни дороги уже не было видно. Путники оказались в длинной долине, узкой, глубокой, темной и тихой. По крутизне склонов взбирался сосновый лес; деревья, растопырив вековечные корни-крючья, нависали над скалами.

Хоббиты очень устали. Двигались медленно — приходилось постоянно выбирать дорогу, сквозь эту непролазную глушь, заваленную рухнувшими стволами и обвалившимся камнем. В гору, насколько могли, старались не забираться — из-за Фродо, и еще потому, что наверх дорогу найти было непросто. Они шли по ущелью уже второй день; погода переменилась, стало сыро. С запада зарядил ветер, и пролил воду далеких морей на темные головы гор густым проливным дождем. К ночи промокли до нитки. Ночлег был безрадостный — костра развести не получилось. Назавтра горы впереди поднялись еще выше и круче; пришлось свернуть к северу, покинув свое направление. Бродяжник, похоже, начинал беспокоиться — с тех пор как оставили Заверть, прошло почти десять дней, и провизия стала кончаться. Дождь шел и шел.

Этим вечером привалили на каменистом балкончике под скальной стеной, в которой открывалась плоская ниша, просто впадина в крутом откосе. Фродо не находил покоя. От холода и сырости рана разболелась как еще не было; боль и тяжелый озноб отнимали весь сон. Он ворочался с боку на бок, в страхе прислушиваясь к таинственным ночным шумам — ветер в скальных расщелинах, капли воды, треск и внезапный затем перекат отпавшего камня. Он ощутил как к нему приближаются черные тени — его задушить; когда же поднялся и сел, то ничего не увидел — только спина Бродяжника, сидевшего сгорбившись, курящего трубку, смотревшего в темноту. Лег снова, опустился в тяжелый сон — приснилось, что он берет по траве в своем саду в Хоббитании... Только все было тусклое и туманное, совсем не такое ясное как высокие черные тени — смотревшие из-за ограды.



Проснувшись наутро, Фродо увидел, что дождь перестал. Тучи по-прежнему были плотные, но уже расходились, и между ними появлялись бледные голубые полосы. Ветер снова менялся. Рано выходить не стали. Сразу после холодного унылого завтрака Бродяжник ушел, один, приказав оставаться под навесом скалы пока не вернется. Он собирался, если получится, взобраться наверх и обозреть местность.

Вернулся с безрадостными новостями.

— Слишком поднялись к северу. Теперь надо искать дорогу чтобы спуститься к югу назад. Если пойдем как раньше, то взойдем к Эттенским долинам — от Раздола это слишком далеко на север. Это страна троллей, и я ее знаю мало. Дорогу через нее мы, возможно, найдем, и попадем в Раздол кру́гом с севера. Но только это и путь слишком долгий, и дороги я толком не знаю, да и припасов не хватит. Так что, так или так, нужно выбираться к Бруиненскому броду.

Остаток дня пробирались по камням. Между двумя холмами отыскали проход, который провел их в долину стремившуюся на юго-восток, как раз куда было нужно. Однако ближе к вечеру дорогу снова перегородил гребень горы. темная грань выделялась на мерцании неба множеством лысых зубцов — словно зубья тупой пилы. Нужно было либо идти назад, либо перебираться.

Решили перебираться, и это оказалось очень непросто. Фродо вскоре пришлось спешиться и двигаться дальше на своих ногах. Даже так, путники не однажды теряли надежду провести наверх пони, и вообще найти путь как пробраться со всем своим грузом. Уже почти стемнело, и сил у них не было уже никаких, когда наконец выбрались на вершину. Забрались в узкую седловину между двумя зубцами; впереди, совсем близко, земля снова стремилась крутым скосом вниз. Фродо упал, его била дрожь. Левая рука омертвела, а в бок и в плечо будто впились ледяные когти. Деревья и камни вокруг расплывались в тумане.

— Дальше идти нельзя, — сказал Мерри Бродяжнику. — Фродо слишком устал! Я очень за него боюсь. Что нам делать? Как думаешь — в Раздоле его смогут вылечить? Если мы туда вообще доберемся...

— Посмотрим. Здесь в глуши я больше ничего не сделаю. И из-за этой-то его раны я так и гоню! Но — да, сегодня дальше идти нельзя.

— Что творится с хозяином? — спросил Сэм тихо. — Рана-то небольшая, и, вон, закрылась почти! Не видать ничего, только отметина белая на плече.

— Фродо коснулось оружие Врага. Его точит яд, или злая сила, с которыми мне не справиться... Держись, Сэм!



Ночь на высоком гребне была очень холодной. Под скрюченными корнями старой сосны развели костерок; дерево нависало над плоской впадиной, в которой, похоже, когда-то добывали камень. Сидели прижавшись друг к другу. Седловину пронизывал леденящий ветер; слышались стоны и вздохи деревьев внизу. Фродо лежал в полусне; ему чудилось будто над ним плещут несметные черные крылья, а на крыльях несутся враги, высматривают его в расселинах и долинах.

Утро пришло яркое и погожее; воздух был чист, бледный свет разливался по умытому дождями небу. Путники приободрились; им не терпелось дождаться солнца, чтобы отогреть окоченевшие руки и ноги. На рассвете Бродяжник, взяв с собой Мерри, ушел осмотреть с высоты местность к востоку от перевала. Когда они возвратились, солнце уже взошло и ярко сияло. Новости они принесли утешительные — путь теперь выбран был более-менее верный, и если идти так и дальше, по ту сторону гребня, то Горы как раз окажутся слева. Вдалеке впереди Бродяжник заметил блеск Гремучей снова, а Тракт, хоть пока и не виден, подходил к Броду вдоль берега, с этой стороны реки.

— Нам надо снова выбираться на Тракт. Здесь, в этих горах, мы троп не найдем, нечего и надеяться. Будь что будет, но Тракт — наша единственная дорога к Броду.



Позавтракали и вышли. Медленно двинулись вниз по южному склону; спуск оказался намного легче чем ожидали — гребень с этой стороны был не такой крутой, и вскоре Фродо снова смог ехать верхом. Бедный старичок-пони Билла Хвоща неожиданно оказался мастером выбирать путь, и беречь своего наездника от тряски как только можно. Все снова воспрянули духом. Даже Фродо в свете утра почувствовал себя лучше, но глаза поминутно заслонял туман, и он прикрывал их здоровой рукой.

Пин шел впереди; вдруг он обернулся и крикнул:

— Тропа!

Нагнав его, путники увидели, что он не ошибся — на самом деле, здесь явно начиналась тропа; она взбиралась многими петлями вниз из лесов и исчезала на вершине вверху. Местами она заросла и терялась, или была завалена рухнувшими камнями или деревьями; но когда-то, как видно, ходили по ней немало. Проложили ее крепкие руки и утоптали сильные ноги. То здесь, то там старые деревья были срублены или сломаны, а здоровенные камни — раскрошены или отброшены в строну, чтобы освободить дорогу.

Некое время шли по этой тропе. Хотя спускаться по ней было намного проще, шли осторожно. Вышли под сень мрачного леса, где она стала отчетливее и шире; по мере того как двигались по тропе, беспокойство росло. Вынырнув вдруг из ельника, она крутым склоном ухнула вниз, и за уступом скалы резко свернула влево. Повернув, путники осмотрелись — тропа продолжала путь по ровной площадке под низким утесом, над которым нависали деревья. В каменной стене была дверь, висевшая криво на одной огромной петле.

Перед дверью остановились. За ней оказалась пещера, какое-то каменное помещение; внутри во мраке ничего не было видно. Бродяжник, Сэм и Мерри, навалившись на створку изо всех сил, смогли ее приоткрыть чуть шире, и Мерри с Бродяжником протиснулись внутрь. Далеко не пошли — пол был завален костями; у входа же ничего не было видно, кроме огромных жбанов и разбитых горшков.

— Как есть логово троллей, если они бывают, — сказал Пин. — Вы, двое, шагом обратно, и давайте убираться отсюда! Теперь ясно кто проложил тропу, и нужно скорее с нее сойти.

— Я думаю не нужно, — сказал Бродяжник выходя из пещеры. — Это логово троллей, понятно, только его, как видно, забросили очень давно. Думаю бояться нечего. Осторожно пойдем дальше, и там посмотрим.

Тропа от двери продолжалась, и свернув по площадке вправо, нырнула вниз по заросшему густым лесом склону. Пин, не желая показать Бродяжнику, что до сих пор боится, шел впереди с Мерри. Сэм с Бродяжником шагали вслед, каждый по бокам пони — тропа стала такой широкой, что теперь по ней могли пройти пять хоббитов в ряд. Успели пройти немного, как обратно примчался Пин, за ним Мерри, оба перепуганы насмерть.

— Там тролли! — задыхаясь вымолвил Пин. — Внизу, в лесу в прогалине, недалеко! Мы видели из-за деревьев! Огромные!

— Пойдем-ка посмотрим, — сказал Бродяжник подбирая палку.

Фродо промолчал; Сэм был напуган также.



Солнце стояло высоко, и светило сквозь наполовину опавшие ветви, бросая в прогалину яркие полосы света. Путники подобрались ближе и, затаив дыхание, вгляделись между деревьями. Там стояли фигуры — три великана-тролля. Один наклонился, а два других на него смотрели.

Бродяжник как ни в чем не бывало прошел вперед.

— Поднимайся, старый булыжник! — он сломал палку о спину того который нагнулся.

И — ничего не случилось. Хоббиты от изумления только раскрыли рты, а Фродо затем рассмеялся.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Забываем собственную семейную историю! Это, должно быть, те самые трое которых подловил Гэндальф, когда они спорили как правильно приготовить тринадцать гномов и одного хоббита.

— Вот уж не думал, что мы где-то рядом! — воскликнул Пин.

Эту историю он знал хорошо. Бильбо и Фродо рассказывали ее часто, но верить ей до конца он не верил. И сейчас смотрел на каменных троллей с опаской — не оживут ли вдруг от какого-нибудь волшебства?

— Забываете не только семейную историю, — Бродяжник усмехнулся, — но и вообще все что про троллей известно. Средь бела дня, под ярким солнцем, мчитесь назад и хотите напугать меня байками — о живых троллях, которые нас тут ждут! Могли хотя бы приметить, что у одного за ухом — старое птичье гнездо. Хорош же будет живой тролль с таким украшением!

Все рассмеялись. Фродо просто ожил — память о первой успешной проделке Бильбо воодушевила. Да и солнце грело и радовало, и туман перед глазами немного рассеялся... Они устроили в прогалине недолгий привал, и пообедали в тени тролльих ножищ.

— Может кто-то споет, пока солнышко высоко? — предложил Мерри когда они закончили. — Сколько дней уже ни песенки, ни рассказа.

— Считай — от Заверти, — Фродо кивнул.

Все оглянулись на него.

— Не волнуйтесь, мне гораздо лучше. Хотя спеть, наверно, еще не смогу. Может быть Сэм пороется в голове, и что-нибудь вспомнит.

— Давай, Сэм! — подбодрил Мерри. — У тебя там в голове больше чем ты притворяешься.

— Ну-у, в общем не знаю, — отозвался Сэм, — но, авось, сойдет это... Это не то чтобы песня, если понимаете... Белиберда, просто так... Вспомнилось тут, с этими троллями.

Он встал, заложил руки за спину, словно отвечая урок в школе, и пропел на старинный мотив:


Тролль как-то сопел,

на камне сидел,

и старой обглоданной костью хрустел.

Который уж год

ту кость он грызет!

ведь мяса надыбать-то — труд непростой!

Ой же, ой!

Жалкий мой!

В пещере в горах одиноко корпел,

а мяса надыбать — то труд непростой.


В больших башмаках

Том рыскал в горах.

Как тролля увидит: «Ай-ай, вот ведь страх!

Гляди-ка — мосол!

Ведь дядьки ж мосол!

Который должон-то в могиле лежать!

Мирно спать!

Спать-лежать!

Ужо сколько лет-то, как дядька в костях!

Ему бы, смекну я, в могиле лежать!»


И Тролль отвечал:

«Ту кость я украл.

Кой толк от мосла-то? В могиле лежал.

Издох он давно,

прозяб как бревно —

когда раскопал я берцову ту кость.

Дохлу кость!

Тухлу кость!

Свой старому троллю мосол он отдал —

на кой ему щас-то берцова-то кость?»


Сказал ему Том:

«Тут кость ни при чем,

и я полошусь совершень о другом —

обнес на корню

ты батьки родню!

Немедля чтоб кость ты мне эту отдал!

Кость украл!

Гад, украл!

Его ж-то костища, дай спит вечным сном.

Немедля чтоб кость ты мне эту отдал!»


«За пару мощей, —

рек тролль-прохиндей, —

сожру и тебя, обгложу до костей.

Свежатинки б щас,

мяска б — в самый раз!

Смотри, а то зубом в тебя как вцеплюсь!

Ух, вцеплюсь!

Щас вцеплюсь!

Устал я ужо от мослов и костей,

обедать пора мне — сейчас как вцеплюсь!»


И тролль уж решил —

обед получил,

но только пустое лишь место хватил.

Мозги пока гнул,

Том взад проскользнул —

как даст башмаком, чтоб его проучить!

Поучить!

Посрамить!

Пинком здоровенным под зад, он решил,

злодея как следует враз проучить.


Но крепче камней

и жестче костей

был злобный огромный тот тролль-лиходей.

Одно что башмак

обить об косяк —

пинка не почуял тот тролличий зад!

Жесткий зад!

Крепкий зад!

Том в крик — а у троллищи пасть до ушей —

лишь пальцы расквасил о тролличий зад.


Приплелся домой

с разбитой ногой,

с тех пор босиком ковыляет, хромой.

Тролль там же торчит,

на кость ту глядит —

мосол что у дядьки, ворюга, украл.

Кость украл!

Гад, украл!

А тролличий зад и поныне такой —

как будто мосол что у дядьки украл.


— Вот нам всем и предупреждение, — Мерри рассмеялся. — Хорошо, Бродяжник, что ты его палкой, а не рукой!

— Где ты это отрыл, Сэм? — спросил Пин. — Что-то я раньше ничего такого не слышал.

Сэм пробормотал что-то под нос.

— У себя в голове, конечно, — сказал Фродо. — Много всякого я узнаю́ тут про Сэма Гэмжи, в этой дороге... Сначала был заговорщик, теперь острослов. Кончится тем, что станет магом — или воителем!

— Авось не стану, — сказал Сэм. — Не надо мне ни того, ни того.



После полудня они продолжили путь — по лесу вниз. Шли, возможно, по той самой дороге по которой, много лет назад, шли Гэндальф, Бильбо и гномы. И спустя несколько миль вышли на вершину высокого вала над Трактом. Тракт, давно оставив Сизую в ее глубокой долине, теперь держался подножья холмов, и катился, петляя, прочь на восток среди лесов и поросших вереском склонов — к Броду, и дальше к Горам. Бродяжник указал на камень, торчащий из травы чуть ниже. На нем, сильно сглаженные непогодой, еще читались грубо резаные гномьи руны и секретные знаки.

— Ага! — воскликнул Мерри. — Это, должно быть, камень-отметина — где спрятано золото троллей! Интересно сколько осталось у Бильбо от его тех сокровищ?

Фродо оглядел камень, подумал — как было бы здорово привези Бильбо домой только эти свои сокровища! Не такие опасные, и с которыми не так тяжело расстаться...

— Ничего не осталось, — сказал он. — Бильбо раздарил все. Сказал, что оно какое-то не его собственное по-настоящему — досталось ведь от грабителей.



Тракт дремал под длинными тенями раннего вечера; на сколько хватало глаз, он был пуст. Так как другой дороги для них теперь не осталось, спустились со склона и, свернув влево, двинулись со всей скоростью. Отрог холмов вскоре отре́зал свет быстро заходящего солнца. Холодный ветер задул навстречу с гор впереди.

Путники уже посматривали по сторонам, выбирая место заночевать, когда услышали звук который вернул в сердца страх — звук копыт за спиной. Обернулись, но ничего не увидели — Тракт постоянно петлял и сворачивал. Быстро сошли с дороги и стали забираться вверх, в густые заросли вереска и черники, пока не оказались в плотном кустарнике лесного ореха. Глянули из гущи кустов — Тракт виднелся внизу, под ногами локтей двадцать пять, серый и смутный в угасающем свете дня. Звук копыт приближался. Они стучали часто, легким «цок-цок»; и вот, чуть слышно словно его относил ветер, донесся неотчетливый звон — будто звенели маленькие колокольчики.

— Что-то непохоже на Черного всадника, — сказал Фродо напряженно вслушиваясь.

Хоббиты покивали с надеждой, но подозрения не исчезли. Они так долго жили под страхом погони, что теперь каждый звук тревожил и угрожал. Но Бродяжник подался вперед, склонился приложив ладонь к уху, и лицо его просияло.

Смеркалось, мягко шелестели листья. Колокольцы звучали звонче и ближе; «цок-цок» — неслись быстрой рысью копыта, и вдруг показался белый скакун, мерцая в вечерних тенях. Уздечка в сумерках сверкала и переливалась, словно усыпанная самоцветами — как живыми звездными огоньками. За всадником реял плащ, капюшон был откинут, золотые волосы, мягко искрясь, струились по ветру. Фродо почудилось будто от всадника исходит сияние, словно сквозь тонкую пелену.

Бродяжник выскочил из укрытия и устремился вниз к Тракту, прыгая через вереск и восклицая. Но еще не успел он двинуться и позвать, как всадник осадил коня и остановился, глядя наверх, на заросли где они укрылись. Увидев Бродяжника, он спешился и заторопился навстречу, восклицая в ответ:

— Ай на ведуи, Дунадан! Маэ гованнен!

Речь его и ясный звенящий голос не оставили никаких сомнений — всадник был эльфом; никто из живых в этом мире не имел голоса столь отрадного слуху. Однако в приветствии его прозвучали спешка и страх, и теперь он говорил с Бродяжником быстро и озабоченно.

Вскоре Бродяжник жестом подозвал хоббитов. Они выбрались из кустов и спустились торопливо на Тракт.

— Это Глорфиндел, — представил Бродяжник. — Он живет в чертогах Элронда.

— Привет тебе! Рад встрече — наконец-то, — обратился эльф к Фродо. — Меня послали из Раздола на твои поиски. Мы боялись, что в дороге тебя застигла опасность.

— Значит Гэндальф в Раздоле? — воскликнул Фродо радостно.

— Нет. Когда я выезжал, его не было. Но это было девять дней назад. Элронд получил вести — которые его встревожили. Мои родичи, в пути по вашим краям за Барандуином, узнали, что творится беда, и дали нам знать — как только смогли. Они сообщили, что Девятеро покинули Мордор, а ты — в дороге, со своей тяжкой ношей, без провожатого, так как Гэндальф не возвратился. Даже у нас в Раздоле мало кто может открыто противостоять Девятерым, и таких Элронд отправил на север, на юг, и запад. Мы подумали, что ты мог забрать далеко в сторону, чтобы избежать погони, — и потеряться в глуши.

Мне выпало проверить Тракт, и семь дней назад я добрался до Моста Миттейтель, и оставил там знак. Мост стерегли трое слуг Саурона, но они отошли, и я погнался за ними на запад. Встретил еще двоих, но те свернули на юг. С тех пор я ищу твой след. Два дня назад я нашел его, и прошел по нему через Мост, а сегодня отметил место где вы спустились с гор снова. Однако довольно! Рассказывать дальше времени нет. Ты теперь здесь, и нам придется рискнуть и пойти по Тракту. За нами пятеро, и когда они найдут на Тракте твой след, то помчатся за нами как ветер. И пятеро — это не все. А где могут быть остальные — не знаю. Боюсь, что на Броде нас уже поджидает засада.

Тем временем вечерние тени сгустились. Фродо сковала неодолимая вялость. С тех пор как солнце покатилось к закату, в глазах его стало темнеть, а лица друзей словно бы отделила тень. Его донимала боль, бил озноб. Он покачнулся, схватился за локоть Сэма.

— Хозяину моему плохо, он ранен, — сказал Сэм со злостью. — Ему нельзя ехать дальше, в ночь. Ему нужен отдых.

Фродо повалился наземь, но Глорфиндел успел его подхватить, и мягко удержав руками, с серьезным беспокойством посмотрел в лицо.

Бродяжник кратко рассказал об атаке под Завертью, и о смертоносном кинжале. Он вытащил сбереженную рукоять и протянул эльфу. Глорфиндел, содрогнувшись, принял ее и внимательно осмотрел.

— На рукояти лиходейские письмена, хотя вашим глазам, может быть, они не видны. Храни ее, Арагорн, пока мы не доберемся до чертогов Элронда! Но будь осторожен, и касайся ее как можно меньше! Увы! Раны от такого оружия моему умению неподвластны. Сделаю все что смогу, но теперь еще больше потороплю вас спешить, без передышки.

Он ощупал пальцами рану, и лицо его омрачилось, словно он обнаружил нечто очень тревожное. Фродо, однако, почувствовал, что холод в боку и руке отпустил; от плеча к ладони проникло тепло, и боль стала легче. Сумерки вокруг словно бы просветлели — будто растаяло темное облако. Лица друзей виделись снова яснее, вернулись новая надежда и силы.

— Поедешь на моем коне, — сказал Глорфиндел. — Я подкорочу стремена к чепраку, а ты держись плотнее как можешь. И не бойся — мой конь не уронит никого кого я прикажу понести. Идет он легко и гладко, а если нагрянет опасность, умчит тебя с быстротой с которой не потягаться даже черным скакунам врага.

— Нет! — воскликнул Фродо. — Я на нем не поеду! Если придется бросить друзей в опасности, а самому — в Раздол, или неважно куда!

Глорфиндел улыбнулся.

— Очень сомневаюсь, что твои друзья будут в опасности если ты их покинешь! Погоня уйдет за тобой, а нас оставит в покое. Ты сам, Фродо, и то что с тобой — вот что несет угрозу нам всем.



Возразить было нечего, и Фродо согласился сесть на белого скакуна. На пони навьючили большую часть общей поклажи. Идти теперь было легче, какое-то время двигались очень быстро, но вот хоббитам стало трудно поспевать за быстрым неутомимым шагом эльфа. Он вел их вперед, в бездонье тьмы, дальше и дальше под сенью глубокой окутанной тучами ночи. Не было ни звезд, ни луны. Он не давал им остановиться пока не забрезжил серый рассвет. Пин, Мерри и Сэм к этому времени еле переставляли ноги и на ходу засыпали; устал даже Бродяжник, как можно было судить по его ссутулившимся плечам. Фродо сидел в седле отуманенный мрачным сном.

Упали в заросли вереска в нескольких шагах за обочиной и сразу уснули. Казалось только сомкнули глаза, а Глорфиндел, который уселся их сторожить, уже поднял всех на ноги. Солнце стояло уже высоко в утреннем небе, тучи и ночные туманы рассеялись.

— Ну-ка, выпейте! — он отлил каждому немного жидкости из оправленной серебром кожаной фляги.

Напиток был чистым как ключевая вода, не имел никакого вкуса, во рту не ощущался ни холодком, ни теплом. Но выпив, они ощутили как по всему телу разливается сила и бодрость. После глотка этого эликсира черствый хлеб и сушеные фрукты (все что теперь оставалось) насытили лучше чем лучшие завтраки в Хоббитании.



Проспали меньше пяти часов, и вот уже снова вышли на Тракт. Эльф по-прежнему торопил их, и за весь дневной переход позволил только две короткие остановки. Таким образом к ночи они одолели почти двадцать миль, и подошли к месту где Тракт изгибался вправо, спускаясь на дно долины и устремляясь теперь прямиком к Бруинену. До сих пор никакой погони не было ни видно, ни слышно; Однако Глорфиндел, когда они отставали, стоял и вслушивался, и лицо его затмевала тревога. Раз или два он обращался к Бродяжнику по-эльфийски.

Но как бы он ни тревожился, было ясно, что дальше идти хоббиты этой ночью не в силах. Они ковыляли шатаясь, голова кружилась от утомления, а думать могли только о том как болят и пылают ноги. Боль Фродо усилилась; за день картина вокруг растворилась в призрачной серости. Он был почти рад опустившейся ночи — мир казался не таким пустым и прозрачным.



Снова двинувшись в путь рано наутро, хоббиты по-прежнему ощущали усталость. До Брода все еще оставались многие мили пути; ковыляли изо всех сил.

— Самая большая опасность нас ждет у реки, — сказал Глорфиндел. — Чую сердцем — погоня близка, а у Брода, не сомневаюсь, — засада.

Тракт по-прежнему неуклонно стелился вниз; по обочинам теперь появлялись целые поляны травы, по которой хоббиты шли, когда получалось, чтобы дать отдых уставшим ногам. Ближе к вечеру подошли к месту где Тракт внезапно нырял в густую тень высоких сосен, и затем погружался в глубокую падь с крутыми влажными стенами красного камня. Путники торопились вперед, и за ними бежало эхо — будто вдогонку спешило множество ног. Внезапно, словно из темных ворот, Тракт вырвался из теснины снова на открытый простор. Впереди, в конце крутого уклона, пролегла по плоской площадке долгая миля — за которой они увидели Брод. С той стороны поднимался крутой бурый берег, по нему — извилистая нить тропы; а дальше, отрог за отрогом, пик за пиком, в вечернее небо вздымались высокие горы.

Из теснины по-прежнему раздавалось эхо преследующих шагов; шуршащий шум — будто сквозь ветви сосен проносится ветер. Глорфиндел остановился, недолго прислушивался, и вдруг с громким криком бросился к Фродо.

— Беги! Враг догоняет! Беги!

Белый конь прянул вперед. Хоббиты помчались вниз по откосу, Глорфиндел и Бродяжник — за ними. На полпути к Броду их нагнал грохот копыт летящих галопом коней. Из-под деревьев вылетел Черный всадник. Он осадил коня и остановился, качнувшись в седле. За ним появился другой, еще один, затем еще двое.

— Скачи же! — крикнул Глорфиндел Фродо. — Скачи!

Тот не повиновался — его одолела странная слабость. Конь перешел на шаг, Фродо обернулся. Всадники на своих могучих конях высились грозными изваяниями, черные, неколебимые, а лес и земли вокруг словно отступили в туман. Тогда он почувствовал — они молча командуют ждать. И тогда в нем проснулся страх — и одновременно ненависть. Рука выпустила уздечку, и вцепилась в рукоять меча, и он обнажил клинок, сверкнувший багровой молнией.

— Скачи же! Скачи!

Затем громким ясным голосом Глорфиндел приказал коню по-эльфийски:

— Норо лим, Асфалот! Норо лим!

Белый скакун сорвался с места и вихрем понесся по Тракту. В тот же миг черные кони прянули вниз по склону. Донесся леденящий вопль Всадников — как тот что наполнил трепетом лес тогда в Восточной чети. Пришел ответ; к ужасу Фродо и его друзей, слева из-за деревьев и камней вылетело еще четверо. Двое устремились к Фродо, двое — бешеным галопом к Броду, наперерез спасению. Ему казалось, что они мчатся как ветер; их силуэты, нагоняя его, словно растут и темнеют.

Фродо оглянулся через плечо — друзей больше не видно; Всадники отставали — даже их огромным коням было не сравниться скоростью с белоснежным скакуном эльфа. Снова посмотрел вперед — и потерял всю надежду. Он не доскачет первым — те другие, что выскочили из засады, отрежут от Брода раньше. Они видел их очень отчетливо — черные плащи сброшены; на них самих — белые и серые мантии, в бледных руках — мечи, на головах — шлемы. Глаза горят холодным огнем, жуткие голоса взывают...

Фродо захлестнул страх. Про меч он забыл. Он даже не мог закричать. Закрыв глаза, он склонился и припал к гриве коня. В ушах свистел ветер, колокольцы на упряжи звенели дико и оглушительно. Мертвящий холод пронзил ледяным копьем, когда в последнем рывке эльфийский скакун, стремясь словно на крыльях, пронесся перед ведущим Всадником.

Всплеснулась вода, у ног закипела пена. Фродо ощутил толчок и подъем — конь выбрался из реки и устремился вверх по каменистой тропе. Он взбирался по крутому склону — Брод позади.

Только погоня была за самой спиной. На вершине склона конь Фродо остановился, обернулся, дико заржал. Вот они, Девять, стоят внизу у воды, и сердце Фродо дрогнуло перед угрозой начертанной на их ликах. Переберутся они так же легко как он сам, им ничего не мешает... А когда будут здесь, то спастись, на неизвестном долгом пути от Брода до границы Раздола, — нечего и пытаться... И как бы там ни было, он чувствует новый приказ — немедленно остановиться... Снова вскипела ненависть, но сил сопротивляться больше не оставалось.

Первый Всадник пришпорил коня. У воды тот остановился и вздыбился. С огромным усилием Фродо выпрямился, взмахнул мечом.

— Прочь! — крикнул он. — Прочь в Мордор, назад, и оставьте меня!

Ему самому голос послышался ломким и слабым. Всадники стали, но Фродо не обладал могуществом Бомбадила. Враги рассмеялись, хриплым леденящим смехом.

— Вернись! Вернись! Мы возьмем тебя в Мордор!

— Прочь! — прошептал он.

— Кольцо! — восклицали они мертвящими голосами. — Кольцо!

И тут же их главный пустил коня в реку, а сразу за ним — двое других.

— Именем Элберет и Лучиэнь Прекрасной клянусь, — воскликнул Фродо собрав последние силы и воздевая меч, — не получите вы ни Кольца, ни меня!

Тогда главарь, который был уже на середине Брода, привстал в стременах и воздел угрожающе руку. Фродо потерял речь. Язык присох к гортани, сердце заколотилось. Меч преломился и выпал из дрожащей руки. Эльфийский конь вздыбился и захрапел. Первый черный скакун уже занес копыто над берегом.

В этот миг раздался грохот и рев — оглушительный шум потока катящего груды камней. Фродо смутно увидел как река под ним вздыбилась, и вниз по течению ринулась браная перьями конница волн. Ему показалась, что на холках коней сверкает белый огонь, а среди воды почудились белые всадники на белых конях с пенными гривами. Троих Черных, которые все еще были посередине Брода, захлестнуло потоком — они исчезли, враз погребенные злобной пучиной пены. Те что оставались на берегу в смятении рванули назад.

Меркнущим сознанием Фродо уловил крики, и за Всадниками, которые мешкали на берегу, ему показался сверкающий белым огнем силуэт, а за ним стремились расплывчатые фигурки — они размахивали яркими красными огоньками, полыхавшими в серой мгле, которая поглотила мир.

Черных коней обуяло безумие, и в ужасе прянув вперед, они повлекли своих всадников в беснующийся поток. Крики увязли в реве воды, и река укатила их прочь. Тогда Фродо понял, что падает. Ему показалось, что грохот и безумство пучины поглощают его вместе с врагами. Больше он ничего не видел и ничего не слышал.